Правосудие Темного мира, или Ван Хельсинг из Саратова - Рита Роу

— Ты убил Лессарта… Убил его кровь, — завыла блондинка, отчаянно брыкаясь в путах.

Пенсионеры аж привстали. Скамья со скрежетом подвинулась ближе.

Так, еще раз и по порядку, для тех, кто в танке.

— Лессарт, сын Владислава. Так?

Вампирши кивнули. Солнце уже ощутимо припекало веки.

— Я убил тощего. Из-за этого всё пошатнулось?

Снова кивок. Девчонки, словно гусеницы, пытались ползти к дому. Ресинхронизация действий зашла зрителям на ура.

Я поднимаю арбалет. Две пары глаз застывают на моей перевязанной руке.

— Когда Верховный придет за мной? — Девицы упорно молчат. — Не время молчать, дорогуши.

— Через пять дней, — сплевывает Несвежая. — Тебе конец, Палач. Ты не выстоишь против армии отца.

Я отхожу в сторону. Подальше так, мало ли что. Солнце всплывает из-за верхушек деревьев и озаряет округу долгожданным теплом.

Блондинка и брюнетка затихают, а потом…

Потом раздается такой нечеловеческий вой, что старики хватаются за сердце. Бабулька так вообще в обморок упала.

Тела загораются медленно, сантиметр за сантиметром плавясь, словно подсвечиваясь изнутри. Одна орет альтом, другая — сопрано. И эти звуки по-своему страшны. Когда умирает человек, он чаще всего уходит тихо, достойно.

Когда умирает нежить, она выжигает клеймо вины прямо в ушных раковинах своего палача. Нежить пытается забрать с собой часть души, обугленными руками хватаясь за человечность. Предсмертной агонией она пытается остаться в памяти надолго, задержаться в мире живых.

Вампирши догорели до состояния углей. Цепи разжались, почерневшие от сажи платья лишились привычных округлостей.

Я подошел и посмотрел на золу, оставшуюся от двух тел. Махнул пенсионерам и пошел к внедорожнику, звеня цепями, как граф Монте-Кристо.

23

Я отдал корзину с провиантом, кем-то заботливо уложенную в багажник внедорожника, старикам. Помог привести домишко в порядок и покатил в замок.

Вести для деревенских были хорошие: им больше можно не бояться ночных гостей. Ехал и обдумывал слова про нападение на меня, про месть какого-то, сука, батьки, которого я даже в глаза не видел. И кто договор с ним заключал, и на каких условиях — тоже понятия не имел. В книгах, что томились на полках библиотеки, об этом не было ни строчки.

Конечно, я не читал их все. Где мне найти время между бухаловом, зажором и приемом гостей на интеллектуальные вечера у камина с романом в руке? У барина, извините-подвиньтесь, забот полон рот.

Я катил спозаранку домой в каком-то странном, меланхоличном настроении.

Когда приехал, увидел картину, на которую мозг просто завис, не зная, как реагировать. Адреналиновый шквал уже сошел на нет. Лишь легкий тремор в руках и ногах напоминал о странном ритуальном утре.

На земле, возле озера, разношерстная ребятня играла в футбол. Я, конечно, спорт люблю. Но в качестве мяча, сука, выступала закуска для испанца.

Голова осьминога летала туда-сюда, ссыпаясь макаронами волос в полете, детишки радостно визжали. Мамаши любовались чадами, папаши жарили рыбу.

Когда я подошел ближе, все замолчали. Десятки вопросительных глаз обратились в мою сторону.

Я рапортовал: устало, монотонно, но доходчиво. Народ стал потихоньку сматывать удочки. Спокойные, понятливые люди. Каждый, кто проходил мимо, кланялся и благодарил. Староста остановился, подал руку.

— Спасибо, господин Палач. За безопасные тропы спасибо, за еду спасибо. За стариков…

Иоска поклонился. Его дочь, в ожидании моего решения на счет работы, сделала то же самое. Я пожал руку мужику. Хороший он, честный.

— Идите в деревню, — сиплым голосом произнес выше его головы. — Я тут один справлюсь.

На лице старосты промелькнуло разочарование. На лице его дочери — облегчение.

Я даже думать не стал, какие вызываю чувства у людей. Потащил свое двухметровое тело в душ, а потом рухнул в постель.

Нужно еще о многом подумать. Через пять дней у моих ворот высадится десант вурдалаков с предводителем во главе.

Пиздато, ничего не скажешь.

Нужно провести срочную мобилизацию и пополнить оружейные запасы пушками из моего мира с большим радиусом поражения вражеских органов. Желательно — вместе с самими владельцами этих органов.

Лежа в постели, я услышал далекую возню за окном. Хоть и седьмой этаж, а слышимость — будьте-нате.

Встал. Засунул ступни в махровые тапочки с зайками. А что, можно, пока никто не видит, и пошаркал к окну.

Фонарик, большой. Шкаф любезно откликнулся на просьбу хозяина. Луч белесого прожекторного света разрезал темноту, прошелся по водной глади и выхватил знакомый силуэт.

Испанец в три горла жрал голову осьминога. Да так аппетитно, что я с трудом подавил рвущиеся наружу съеденные спагетти болоньезе.

Глянул еще раз и выключил фонарь. Не стал мешать другу трапезничать. Закурил последнюю из трех сигарет и откинулся на валик подушки.

Сон сморил меня сразу. Плотный, вязкий, выворачивающий душу наизнанку сон о доме в Саратове.

24

На следующее утро я вышел во двор. Пробежал пять километров, попрыгал на скакалке.

Тело гудело как, сука, трансформаторная будка под напряжением. Каждая мышца ныла так, словно меня всю ночь пинали толпой отморозки. Но это была приятная боль — боль живого человека, а не гниющего мертвеца.

Кстати о мертвецах!

Испанец стоял возле озера и смотрел куда-то вдаль. Романтик, бля.

Я подошел, окликнул дружбана. Тот повернулся и улыбнулся остатками нижних зубов.

— Па-а-ла-а-ч, смо-о-три-и, что-о на-ше-ел.

Краткость — сестра таланта.

Я взял из его сухих рук старую фотографию. Посмотрел на молодого парня в военной форме, потом на испанца и снова на снимок.

— Ты?

Тот согласно моргнул.

— Ты-ы про-о-си-ил для-я пои-и-ско-о-в.

Ну ладно, раз просил. Я положил фото в карман треников и посмотрел на зомби.

Выглядел тот немного лучше. Конечно, тощий и синюшный, с облезлой в стратегических местах кожей, но всё же выглядел более живым, что ли.

Я решил порадовать пацана. Тем более сдох тот невесть сколько лет назад. Наверное, уже и забыл земные радости.

— Короче, друг. Сидишь тут на пне и учишь скороговорку. Понял?

Испанец моргнул.

— Ехал Грека через реку. Видит Грека в реке рак. Сунул Грека руку в реку. Рак за руку Греку цап. Повторить?

Испанец снова моргнул. Я повторил трижды — я всегда так стихи в школе учил.

— Смотри, повторяй каждый день. Глядишь, и речь ускорится. Заговоришь у меня бегло, как после логопеда.

Удовлетворенно хмыкнув своему остроумию, я пошел надувать лодку. Мангал разожжём позже. Сейчас порыбачим пару часиков, а потом я расскажу расклад на будущие дни.

Если испанец захочет — пусть остается. Нет — держать не буду.

Автоматический насос накачивал лодку с такими звуками, словно пыхтела жаровня. Шкаф,