Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

каким-то неназванным делам, и тогда Хэллидей заставал Леонору в одиночестве. Вместе они гуляли по руслу высохшей реки или танцевали под записи масайских песнопений в антропологической библиотеке. Растущая зависимость Хэллидея от Леоноры была ослаблена осознанием того, что он приехал в Африку искать не эту светловолосую молодую женщину с дружелюбными глазами, а ночную ламию из своих снов. Будто осознавая это, Леонора оставалась отстраненной, с улыбкой отгораживаясь от него мольбертом, где застывал, кротко ожидая завершения, очередной фантасмагорический образ.

В таком вот приятном соседстве они прожили три месяца. За это время линия сумерек продвинулась еще на полмили в сторону Колумбины-Семь-Вечера, и наконец Мэллори и Леонора решили переехать в небольшой нефтеперерабатывающий городок в десяти милях к западу. Хэллидей наполовину ожидал, что Леонора останется с ним в Колумбине, но она уехала с доктором в одной машине. Сидя на заднем сиденье, она ждала, когда Мэллори сыграет последний квартет Бартока в актовом зале, прежде чем отключить аккумулятор и перенести его обратно в машину.

Любопытно, что именно Мэллори пытался уговорить Хэллидея уехать с ними. В отличие от Леоноры, он чувствовал в своих отношениях с ним что-то не до конца определившееся и поэтому не хотел терять контакт со своим новым знакомым.

– Хэллидей, тебе будет трудно оставаться здесь. – Мэллори указал на завесу тьмы, нависшую, подобно огромному валу воды, над городом. Цвета стен и улиц уже разбавились глубоким цикламеновым оттенком сумерек. – Ночь близится. Понимаешь, что это значит?

– Конечно, доктор. Я ждал этого момента.

– Но все же… – Мэллори подбирал нужные слова. Его высокая фигура застыла, глаза, спрятанные за темными, как никогда, очками, остановились на ступенях гостиничного входа, где сидел Хэллидей. – Ты ведь не сова, не какой-нибудь там пустынный кот. Тебе придется смириться с этим днем.

Но Хэллидей остался неприступен, и Мэллори, сдавшись, вернулся в машину. Он махнул Хэллидею на прощание, но жест остался без ответа, и тогда машина доктора тронулась, рассекая дюны в облаке розовой пыли.

В полумиле к северо-востоку от Колумбины-Семь-Вечера, за пересохшей рекой, стоял пустой колониальный особняк, когда-то принадлежавший управляющему заводом по переработке нефти, построенным в устье реки. Сидя на балконе седьмого этажа «Оазиса» и пытаясь обнаружить незаметный прогресс наступления линии терминатора, Хэллидей попутно прислушивался к тиканью антикварных часов, бездумно отсчитывавших минуты и часы несуществующих фаз дня. Порой белый фасад особняка озарялся отраженным светом песчаных бурь. Песок толстым слоем покрывал его террасы, опоры лоджии возле бассейна рухнули на дно. Хоть и пребывая лишь в четырех сотнях ярдов к востоку от отеля, пустая оболочка дома казалась уже захваченной приближающейся ночью.

Незадолго до одной из своих попыток уснуть Хэллидей увидел фары автомобиля, припарковавшегося у особняка, и чью-то одинокую фигуру, неспешно расхаживающую вверх и вниз по террасе. Отказавшись от какого-либо притворства, Хэллидей забрался на крышу гостиницы, на десять этажей выше, и лег на опасно прогнувшийся карниз. Шофер выгружал чемоданы из машины. Фигура на террасе, высокая женщина в черном одеянии, двигалась случайными, неопределенными рывками, будто едва осознавая, что делает. Через несколько минут шофер взял женщину за руку, словно пробуждая ее от какого-то сна.

Хэллидей наблюдал с крыши, ожидая, когда они снова появятся. Зачарованное поведение красивой женщины – одни только темные волосы и бледный нимб лица, дрейфующий, как китайский фонарь в наступающих сумерках, убедили его, что она была темной ламией из его снов, – живо напомнило Хэллидею собственные первые прогулки по дюнам к реке, изучение Земли Неназванной, изведанной в одних лишь грезах.

Спустившись к себе в номер, он лег на диванчике в гостиной, окруженный пейзажами Дельво и Эрнста, и внезапно впал в глубокий сон. Ему явились первые истинные видения об античных руинах Некрополя под полуночным небом, заполненным бредущими друг мимо друга фигурами из лунного света.

Сон повторялся всякий раз, когда удавалось заснуть. Пробуждаясь, он выглядывал из окна и созерцал темнеющий пустынный ландшафт. Границы между реальностью и миром грез размывались для него с каждым днем. Уже два часовых механизма на каминной полке встали. Когда придет конец им всем, он освободится от прежних представлений о времени.

В конце недели Хэллидей обнаружил, что женщина спала с теми же интервалами, что и он, выходя посмотреть на пустыню в то же время, когда он сам занимал балкон. Хотя его одинокая фигура явно выделялась на фоне неба над гостиницей, женщина, казалось, не замечала его. Однажды Хэллидей увидел, как шофер въехал в город на белом «мерседесе». Одетый в черное, он прошел мимо бледной громады Дома культуры, словно лишенная формы тень.

Хэллидей спустился на улицу и пошел навстречу закату. Пересекая реку, иссохший Рубикон, отделяющий его пассивное бытие в Колумбине-Семь-Вечера от реальности предстоящей ночи, он поднялся на противоположный берег мимо остовов старых машин и канистр из-под бензина. Когда он приблизился к дому, женщина гуляла среди занесенных песком статуй; кварцевые кристаллики лежали на их каменных лицах налетом седой старины.

У невысокой стены, окружавшей особняк, Хэллидей помедлил, ожидая, когда женщина посмотрит в его сторону. Бледность лица, лоб, высоко поднимающийся над темными очками, – все это чем-то напомнило ему доктора Мэллори. Та же самая ширма, скрывающая напряженную внутреннюю жизнь. Она смотрела в сторону города, выискивая признаки «мерседеса»; меркнущий свет бродил по угловатым плоскостям ее висков.

Когда Хэллидей подошел к ней, женщина сидела на террасе в одном из кресел; руки она держала в карманах шелкового платья, так что ему было открыто лишь бледное лицо с его помутненной красотой, скрытой шорами очков от всякого постороннего взгляда.

Не зная, как представиться, Хэллидей застыл у столика со стеклянной крышкой.

– Я живу в «Оазисе», в Колумбине-Семь-Вечера, – начал он. – Увидел вас с балкона. – он указал на здание гостиницы, узким темно-вишневым прямоугольником выделявшееся на подложке заката.

– Сосед? – женщина кивнула. – Спасибо, что зашли. Меня зовут Габриэлла Сабо. А много вас там?

– Нет, все уехали. Их было двое, доктор и художница. Ей нравились здешние пейзажи.

– Понятно. Как вы сказали, доктор? – Женщина вынула руки из карманов платья. Теперь они лежали на коленях, как пара хрупких голубей. – Что он здесь делал?

– Ничего. – Хэллидей гадал, стоит ли садиться, но женщина не предлагала ему второе стоявшее на террасе кресло. Казалось, она ждала, что он исчезнет так же внезапно, как и появился. – Иногда он помогал мне толковать мои сны.

– Сны? – Она повернула к нему голову, и свет залег во впадинах ее глазниц. – То есть в Колумбине-Семь-Вечера можно заснуть, мистер…

– Хэллидей. Теперь – да. Наступает ночь.

– Да, я чувствую. Будто черное солнце восходит. Что