Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

на омытое волнами тело в белом костюме, бессильный даже предположить, какой кошмар таится под шарфом, белизну которого отняли два круглых красных пятна, а затем побежал – вдоль террасы, мимо амфитеатра, по окутанным мраком улицам.

Когда он достиг своей машины, Гастон был всего в двадцати ярдах позади. Хэллидей завел мотор и ушел в резкий разворот. В боковое зеркало он увидел, как шофер остановился и вытащил из-за пояса пистолет.

Пуля разбила лобовое стекло. Протаранив одну из пустых палаток, Хэллидей выровнял ход машины, низко пригнул голову и помчался дальше. Армия ночных ветров ворвалась в салон и стала бить его по щекам, но он лишь стиснул зубы крепче.

В двух милях от Большой Лепты, не заметив на хвосте «мерседеса», он остановился и выбил лобовое стекло. По мере его продвижения на запад воздух становился теплее, и юный рассвет разворачивал свой веер прямо перед ним, обещая и новый свет, и новое время.

1965

The Day of Forever. Первая публикация в авторском сборнике The Impossible Man, апрель 1966.

Человек невозможный

Перевод Г. Шокина

В час отлива, отложив наконец яйца в рыхлом песке под дюнами, черепахи отправились в обратный путь к морю. Конраду Фостеру, наблюдавшему за происходящим рядом со своим дядей с балюстрады, тянущейся вдоль прибрежной дороги, казалось, что до спокойной воды им оставалось проползти не больше полусотни ярдов. Черепахи упорно продвигались вперед, темные гробики их панцирей то и дело скрывались за деревянными ящиками из-под фруктов и нагромождениями водорослей, исторгнутыми морем. Конрад указал на стаю чаек, занявшую затопленную песчаную отмель в устье эстуария. Птицы таращились на волны так, как будто их вовсе не интересовала пустынная береговая линия, где у поручней ждали старик и мальчик, – но при одном этом легком движении Конрада дюжина белых голов дружно повернулась к ним.

– Они увидели, дядя Теодор… – Конрад тронул рукой ограждение.

Его дядя показал палкой на машину, скользившую по трассе в четверти мили впереди:

– Скорее они увидели этот автомобиль. – он вынул трубку изо рта, и тут же с песчаной отмели донесся грай. Первые чайки взмывали в небо, и вот уже вся стая сформировала в небе серп и начала разворачиваться к берегу. – Смотри-ка, летят сюда.

Черепахи выбрались из мусорных укрытий у линии прилива. Они двинулись по влажному песку, по пологому спуску к морю, и крики чаек разорвали воздух у них над головами. Конрад с видом невольника побрел в сторону гряды коттеджей и заброшенной чайной плантации на окраине города. Дядя держал его за руку. Черепах поднимали с мелководья, бросали на песок и расчленяли десятки хищных клювов. Через минуту после начала атаки птицы уже взлетали с пляжа. Конрад с дядей были не единственными свидетелями их кровавой трапезы – небольшая группа мужчин оставила свой наблюдательный пост среди дюн и двинулась по пляжу, спугивая последних хищниц. Это были старики лет за шестьдесят, а иные так и за семьдесят, в майках и брюках из льна, закатанных до колен. Каждый держал в руках брезентовый мешок и багор – деревянную палку со стальным крючком на конце. Они поднимали панцири, очищая их на ходу привычными быстрыми движениями, и кидали в мешки. Влажный песок был весь забрызган кровью, и вскоре босые ноги и голые руки мужчин тоже украсили алые узоры.

– Пожалуй, пора возвращаться. – дядя Теодор посмотрел на небо, проследив взглядом за чайками. – Твоя тетя уже, должно быть, приготовила к нашему приходу что-нибудь вкусное.

Конрад смотрел на стариков. Когда обе группы сошлись, один из мужчин, заметив дядю, жестом гладиатора воздел в воздух окровавленный багор.

– Кто все эти люди? – спросил Конрад, после того как дядя отсалютовал в ответ.

– Сборщики панцирей, сезонные охотники. Панцири тут можно выгодно сбыть.

Они двинулись в город. Дядя шел медленно, опираясь на палку, и Конрад без труда и задержек оглядывался на оставленный позади пляж, засматривался даже. Почему-то старики, заляпанные кровью убитых черепах, были ему противнее, чем жестокие хищные чайки. Потом он подумал, что, возможно, сам привлек внимание птиц к черепахам.

Рев грузовиков на дороге перекрыл птичий грай. Сборщики панцирей убрались, и прилив лениво слизывал окровавленный песок. Старик и юноша подошли к первому перекрестку на застроенной коттеджами прилежащей улочке. Стоя на островке безопасности и дожидаясь, когда проедет грузовик, Конрад спросил:

– Дядя, а ты заметил, что чайки вообще не касались лапами песка?

Грузовик, грохоча, пронесся мимо – его громада затмила все небо. Конрад тронул дядю за руку и шагнул вперед. Старик послушно поплелся за ним, тыкая палкой в зернистый асфальт, как вдруг отшатнулся назад – трубка выпала у него изо рта, и он закричал, увидев спортивную машину, летящую на них прямо из-за грузовика. Конрад еще успел заметить стиснутые на руле костяшки пальцев водителя и застывшее в ужасе лицо за лобовым стеклом – а автомобиль уже на тормозах скользил юзом по шоссе. Конрад последним усилием оттолкнул дядю – и машина в пыльном облаке влетела на островок безопасности, на полном ходу врезавшись в него.

Больница была почти пуста. В первые дни Конрад был только рад неподвижно лежать в пустынной палате, наблюдая за игрой бликов на потолке, идущих от батареи цветочных ваз на подоконнике, и прислушиваясь к редким звукам, доносившимся из далекой ординаторской за вращающимися дверями. Время от времени медсестра приходила и проверяла его. Однажды, когда она наклонилась, чтобы поправить обхватывающую его ногу шину, он заметил, что она отнюдь не молода, а даже старше его тети, несмотря на стройную фигуру и фиолетовые пряди в волосах. Похоже, все медсестры и санитары, ухаживавшие за ним здесь, были пожилыми людьми. Они относились к Конраду скорее как к ребенку, чем как к семнадцатилетнему юноше, и вели с ним дружелюбные, но почти всегда обделенные смыслом беседы.

Уже позже, когда боль от ампутированной ноги стала мучить его особенно сильно, сестра Сэди наконец-то смогла посмотреть ему в глаза. Она сказала, что его тетя ежедневно приходит проведать его и непременно появится завтра.

– …Теодор, дядя Теодор?.. – Конрад рванулся сесть в кровати, но невидимая нога, грузная и мертвая, как туша мамонта во льду, не пустила его. – Мистер Фостер… мой дядя. Машина…

– Промчалась в нескольких ярдах, милый. Даже дюймах. – Сестра Сэди коснулась его лба рукой, легкой и сухой, как птичье крыло. – У него небольшие шрамы на запястье, там, где руку задело осколками ветрового стекла. Но, бог мой, сколько стекла мы вынули из тебя – выглядел