Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

статная соседка Габриэлла Сабо. Их досуг легко описывался парой простых предложений: она надевала свое лучшее красное платье и прогуливалась по окрестностям, взметая подолом песок, а он сидел и смотрел на извечно вечернюю пустыню. Пусть время во всем мире и остановилось, бесконечные сумерки не могли отнять у него, у этого самого мира, многообразие цветов. Блестел кварц в песках, блестела вода в луже под водокачкой, блестели окна оставленных новостроек, возведенных рядом с римскими руинами Большой Лепты[23], блестели изгибы ирригационной системы, напоминающие покоящийся среди барханов скелет дракона.

Мир, пойманный в ловушку остановившегося времени, стал похож на полотна творцов-сюрреалистов, украшавшие стены в номере Хэллидея. В Колумбину-Семь-Вечера он за тем и приехал – полюбоваться на безумные красоты. В общем-то, сама идея оживить вставшие часы здешней психоэмоциональной стерильностью была изначально безумной. Часы были больше не нужны миру, и тот факт, что они встали, ровным счетом ничего не менял. Но Хэллидей верил. Хэллидей ждал.

Нынешние приставки к названиям городов – Лондон-Шесть-Утра, Сайгон-Полночь – говорили о времени и поре дня, когда их застигло аномальное катастрофическое замедление вращения земного шара. Последние пять лет Хэллидей прожил в Норвегии, в Тронхейме. Там было много снега, скал, сосен, чьи кроны тянулись к незаходящему солнцу на белом листе неба. В том мрачном нордическом мире, развившем бессонницу Хэллидея до отметки «максимум», в плохих отношениях с Морфеем и его царством пребывали практически все жители. Не помогали даже самые плотные шторы. Бессменность дня вызывала чувство какой-то неудовлетворенности – словно бы и все потуги напрасны, и время уходит зря. Но больше всего докучали Хэллидею прерывистые повторяющиеся сны. Раз за разом он вскакивал с отчетливой картиной перед глазами: античные фасады и площади в свете луны, виды города где-то на Средиземноморье, женщина, вышагивающая среди колоннад, волею чуда природы не отбрасывающих более тени.

Только на юге можно было найти нечто подобное. А здесь ловить нечего – там, дальше, одни русские снега, брошенные города, драгоценными камнями угнездившиеся в ледниках и снежных завалах. Удивительно, но в местах, которые ранее были полны туристов, кто-то умудрялся жить, несмотря на холод. А мог бы и в Африку уехать – там-то тепла осталось предостаточно. Или в Сахару… хотя, нет, лучше не надо, по слухам, там от жары все в стекло превратилось.

Хэллидей не прогадал: именно тут, в полупустой Колумбине-Семь-Вечера, городке на берегу иссохшей реки в пяти милях от Большой Лепты, он впервые встретил Габриэллу Сабо, женщину из снов. Здесь же он познакомился с Леонорой Салли, милейшей художницей-фантазеркой, и доктором Ричардом Мэллори, взявшимся помочь Хэллидею с реконструкцией образов из снов.

Что здесь забыла Леонора, Хэллидей мог понять, но вот доктора Мэллори сюда явно привели какие-то еще более туманные мотивы, чем его собственные. Мэллори был высоким, как каланча, и вечно витающим в облаках. Глаза он прятал за солнцезащитными очками, как бы говоря: я ни с кем тут дела иметь не хочу, я сам по себе. Почти все время он заседал в концертном зале Дома культуры, прокручивая пластинки Бартока и Уэберна. Эта музыка встретила Хэллидея на въезде в город. Подобрав оставленный на набережной в Триполи автомобиль, новый, на хорошем ходу, он отправился на юг прямо по семичасовой линии, мимо натыканных по всему пересохшему руслу нефтеперегонных установок. Пустошь простиралась к западу, расплываясь в золотистой дымке, волнами расходившейся от солнца, прочно прибитого к изнанке неба. Установки походили на мертвых титанов и чем-то пугали Хэллидея, будто грозились наброситься на него.

Проехав залежи голого известняка на востоке, он заметил, что небо ощутимо померкло. Прибрежная дорога, мощенная листами металла, провела его по сердцевине русла. Огромные, выбеленные солнцем камни проступали из песка, напоминая идолов неизвестного племени.

И вот он доехал до Колумбины-Семь-Вечера. Четыре гостиницы для туристов и Дом культуры не уступили пустыне, в отличие от летних коттеджей, заметенных песком до самых крыш. У заведения под вывеской «Оазис» дорога совсем потерялась. Хэллидей припарковал машину и по ступенькам взошел в фойе. Песок здесь был повсюду – в узорах на кафельном полу, в ворсистой обивке лифтовой кабины, на листьях чахлых декоративных пальм в кадках.

Поднявшись на второй этаж, Хэллидей миновал стойку и подошел к окну. Оцарапав стекло, песок исказил пейзаж заметенного города, переправив его в иное измерение в какой-то жалкой попытке компенсировать мировую утрату суточных ориентиров.

Решив, что гостиница ему по душе, Хэллидей отправился на поиски воды и городских припасов провизии. На застывших улицах плотным слоем покоился песок, кое-где из наносов выступали мутные окна брошенных машин. Пройдя парковку, Хэллидей свернул в проезд к Дому культуры – неказистому зданию, ослепительно-белому на фоне мглисто-багрового неба.

В тамошних галереях он нашел выцветшие репродукции картин десятка разных школ, главным образом привязанные к понятиям дня и ночи, которые стали достоянием минувшего. Но попался и набор сюрреалистов – Поля Дельво, Джорджо де Кирико и Эрнста. Мастера явно вдохновлялись снами – тем, чем Хэллидей был несправедливо обделен; ностальгическое чувство утраты шевельнулось под сердцем. «Эхо» Дельво и вовсе напомнило ему о грезе, возвращавшейся вновь и вновь: обнаженная женщина античных форм, прогуливающаяся по средиземноморскому запустению. Какую силу таило в себе это полотно – отражение его собственной несбыточной ночи! Достав из-под одного мольберта старую папку, Хэллидей стал снимать репродукции со стен.

У выхода он помедлил: слух уловил далекую музыку. Кажется, не со стороны гостиниц – те однозначно были пусты. За Домом культуры сгрудились вокруг пары пересохших плавательных бассейнов коттеджи арт-поселка – но ведь и они пустовали! Оставался только сам дом. Добравшись до актового зала, Хэллидей осторожно глянул внутрь. Вроде бы одни лишь шеренги сидений, и тут – в самой середине первого ряда, спиной к нему – мужчина в белом костюме, в солнцезащитных очках. Непонятно было, откуда исходит музыка, но вот пластинка кончилась – и мужчина встал, поднялся на сцену и выключил спрятанный за ширмой проигрыватель. После он обернулся к Хэллидею и уставился на него через темные линзы с любопытством.

– Я Мэллори. Доктор Мэллори. – он протянул руку с тонкими узловатыми пальцами. – Вы остановились здесь? – Такой вопрос подразумевал полное понимание мотивов того, кого видишь первый раз за всю жизнь.

– Я Хэллидей. Остановился в «Оазисе», прибыл этим вечером.

Уловив, что последнее уточнение ни к чему – вечер-то тут был всегда, – Хэллидей смущенно хмыкнул, но доктор Мэллори, кажется, воспринял все как удачную шутку:

– Этим вечером? Ну само собой. – когда Хэллидей поднял руку, демонстрируя «Олд Ролекс» с двенадцатичасовым циферблатом, Мэллори понимающе кивнул