Смертные души - Хань Сун

– Предупреждаю тебя, что если мы столкнемся с асимметричностью информации, то никакой свободы не будет. – И она поняла, что это не аппарат, не капитан и не Ян Вэй. Владелец голоса не был на челноке, не был он даже в этом Космосе. До того мира она собственным опытом и ощущениями добраться не могла.

Юноша неожиданно открыл глаза, точно в него вселился сторонний дух. Молодой человек уставился на женщину полным бодрости и энергии взором, при этом из его горла вырвался отвратительный лай озлобленного пса. Женщина знала, что это результат повышенной кислотности крови у только что умершего человека, судороги вследствие сокращений в нервных окончаниях. Он точно пытался сказать ей: «Ха-ха, все твои усилия по воскрешению меня ни к чему, я не буду козлом отпущения для вас, суеверных, пусть каждый сам за свои грехи отдувается». Женщина вцепилась в него, будто желая собственным теплом вернуть его к жизни. Однако крестик у него на груди из-за трения двух тел перевернулся, поднялся вертикально и пронзил женщине горло. Молнией пробила ее тело резкая боль, рот и нос наполнились миллионы лет как известными запахами крови и алкоголя, которые вдруг показались ей благоуханием, причем не лотоса, а какого-то неизвестного растения, наподобие смоковницы. У юноши, как у новорожденного, вывалился наружу пурпурно-белый язык, слизнул он телесные жидкости с тела матери, и туловище медленно выскользнуло из ее объятий. Он точно говорил: «Мы – один человек! Мы – один человек!» Внезапно зазвучал смех другой женщины, на красном небосводе проявился неведомый новый крест. Палаты и святилища заполнил мерный бой колоколов. А у статуи Гуаньинь дернулся уголок рта.

– Кончено —

Интервью автора с переводчиком

Кирилл Батыгин: Вот мы и в конце третьего тома и всей трилогии. Ян Вэй умер, больница, видимо, продолжила жить, просто цикл должен был где-то остановиться, поскольку никакая книга не может быть бесконечной… Первый из моих завершающих вопросов: что вы чувствовали, когда пришли к концу? Радость, что все закончилось? Или, напротив, тоску, что ставите точку?

Хань Сун: И не радость, и не тоску, я ощущаю лишь то, что все произошло, как должно было произойти.

КБ: «Больничная трилогия» – произведение поразительно стабильное в своей непредсказуемости. Предполагали ли вы сами изначально, что бутылка минералки доведет вашего героя – и вас, и всех нас – до такого исхода?

ХС: В каких-то тонкостях я все не обдумывал, уже в ходе последовательного развития произведения оно само пришло к такому сюжету и финалу. Но в целом этот большой трагичный финал давно был предопределен, он существовал еще до того, как я взялся за трилогию.

КБ: Ваш роман кажется одновременно новаторским и традиционалистским. Чем больше я погружался в книгу, тем больше я это ощущал. Здесь чувствуется преемственность с отцами китайской научной фантастики. Так, больница напоминает «железную комнату без окон» Лу Синя, а третий том – оммаж «Кошачьему городу» Лао Шэ (только на Марсе). Насколько вы сами воспринимаете себя как продолжателя дела ваших предшественников?

ХС: Писатели из предыдущих поколений, в том числе Лу Синь и Лао Шэ, сильно повлияли на меня, можно сказать, что мое творчество – дань памяти литераторам-предшественникам.

КБ: Я люблю книгу, с которой я работаю, за то, что она может мне дать, а не за то, что я в ней ищу. Ожидания – яд, которым человек сам себя отравляет. При этом мне кажется ироничным, что к вашей трилогии очень тяжело применить такие категории, как «нравится/не нравится». Скорее, «веришь или нет» – а это гораздо более уязвимая позиция, поскольку она предполагает ответ на самый сложный вопрос: «почему?» Можно ли «больничную трилогию» назвать противоядием от суеты ожиданий в наших мыслях?

ХС: Вы верно говорите. Это поиск ответов на самые сложные вопросы, который все равно в результате не дает удовлетворительных решений. Именно поэтому невозможно лелеять надежды в отношении каких-либо произведений, ожидать, что они обязательно дадут определенный ответ.

КБ: По поводу веры. У вас есть замечательная фраза: «Со времен Аристотеля великие идеи всегда через образы преображались в религии, затем перетекали из религий в науки, потом из наук снова возвращались в религии и, наконец, из религий превращались обратно в образы». Что для вас «больничная трилогия»: идея, образ, религия, наука? Или все сразу?

ХС: Вероятно, здесь представлено сразу все, но, скорее всего, это образ, фантом, который дрейфует и накрывает собой и меня, и окружающий мир.

КБ: Перечитываете ли вы свои произведения через какое-то время? Есть чувство, что человек воспринимает написанное по-иному в разные периоды жизни. Что вы находите для себя в настоящий момент в «больничной трилогии»? Есть ли здесь что-то, что вам кажется особенно успешным?

ХС: Я почти что не перечитываю мои работы. Но, читая и отвечая на ваши вопросы, я все-таки ощущал некоторое изумление. Думал про себя: «Ой, а это вообще я написал? Думал ли я так же тогда?» Возможно, это ощущение непредвиденности – свидетельство успеха, потому что оно очень специфично. Вероятно, я бы сегодня так уже не написал.

КБ: Ваше произведение – в известной степени аллегория. И, на мой взгляд, не только по поводу положений дел в Китае. Да и медицинской науки. Этот сюжет имеет элементы китайскости и клиничности, но они не затмевают универсальный посыл: мы все больны, и – для нашего же блага – стоит об этом никогда не забывать.

ХС: Да. Мы все несовершенны, мы все нездоровы, мы все греховны. А традиционные средства излечения уже утратили свое действия. Мы стоим перед тяжелой проблемой поиска нового пути спасения самих себя.

КБ: Мне кажется, самое сложное в вашем цикле и для переводчика, и для читателя – учитывать все точки зрения и вопросы, которые высказываются, но не давать себе обманываться заблуждениями героев. И еще у меня странная и страшная мысль: очень хочется выйти из себя и заявить, что все персонажи водят нас за нос. У меня чувство, что вы хотели добиться такого эффекта: чтобы читатель дал слабину, сказал «это все бред» и отложил книгу. Но я не думаю, что на протяжении всей трилогии нам врал хоть один из персонажей. В этом-то и вся прелесть, и ужас истории. Все эти «больные души» совершенно искренне высказывали свои мнения. И совершенно искренне отказывались от них. Искренне верить и затем с этой верой «переобуваться на ходу», как говорят у нас в России, очень человечно.

ХС: Это верное замечание. Я