Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

Из мыслей и объяснений их вырвал стук в дверь. Адъютант сказал, что пора выдвигаться, и все молча вышли. Не сказав ни слова, доехали до места проведения церемонии и разошлись по своим местам.

Речи и ещё раз речи, священник, кадило и запах ладана – всё смешивалось, а она сжимала кулаки. Ей никогда не нравились кладбища, а ещё отпевания и церемонии прощания. Она настраивалась на свою речь, которая была фактически ещё одним посланием Федеральному собранию. Здесь была вся верхушка, элиты, губернаторы, депутаты, все те, кто должны быть ей опорой и верными людьми, а также лидеры иностранных государств. И, несмотря на всё, она боялась. Боялась, что, невзирая ни на что, они никогда её не примут.

Станислава рассматривала огромный потрет Георгия Чернова, который стоял на подиуме. Знал ли он, что когда-то станет не просто символом эпохи, а эпохой как таковой? Что бы он сказал на этом пьедестале, окажись на её месте? О чём он думал вечерами, сидя в Кремле, с возложенной на его плечи ответственностью? Она никогда у него такое не спрашивала. Но, может, это даже и к лучшему.

Настала её очередь говорить. Зал в тишине приветствовал её, и она медленно взошла на трибуну, пытаясь не нарушать атмосферу некоего таинства. Положила руки на стойку, кашлянула и обернулась. Её взгляд на долю секунды задержался на гробе, и, словно в прощании, она коротко кивнула ему. А потом начала говорить. Она хотела донести им всем, что глава государства всегда любит страну больше, чем всё остальное. И что эту любовь ему часто не могут простить. Потому что она толкает на те поступки, которые кажутся иррациональными, иногда – даже безумными, но всегда необходимыми. И пусть сегодня они все прощаются с целой вехой, это не значит, что любовь закончилась. Это значит, что будет новая. Немного другая. Но такая же искренняя.

Весь зал, задержав дыхание, следил за ней, а она внимательно вглядывалась в их лица. Считывала реакцию. Они смотрели на неё по-другому. Не так, как до этого, и не так, как на Георгия Чернова. В их глазах была искра надежды и восхищения, а ещё какое-то облегчение, будто они возложили на неё бремя, которое сами не хотели и не могли нести. Будто клялись ей в верности. Теперь она их единственная императрица, и они будут всеми силами держаться за неё.

Станислава мимолётно улыбнулась уголками губ. Впервые за долгое время власть не страшила её. Она была на своём месте. Россия окончательно заняла её душу. И её сердце.

Несколько траурных часов подошли к концу, и Станислава дышала воздухом в саду недалеко от места проведения чего-то вроде поминок, куда были приглашены в том числе и иностранные лидеры. Была уже глубокая ночь, а все только начали разъезжаться, будто никто не хотел уходить первым, как если бы это было оскорблением. Как если бы уехать означало навсегда оставить прошлое – в прошлом. И она решила избавить их от мук выбора, отлучившись первой. Пусть и всего лишь на соседнюю улицу.

Она сидела в беседке с видом на море, которое, впрочем, сейчас было покрыто мраком ночи. Стояла поздняя осень, но холода не чувствовалось, ведь они были в Сочи – Георгий Чернов хотел, чтобы его прах развеяли над Чёрным морем. Наверное, из-за своей фамилии.

Подступающие шаги заставили её обернуться и встать. Пол Блэквелл молча шёл прямо к ней. Они не разговаривали с Претории, и он не звонил ей лично с соболезнованиями. Она была удивлена, что он вообще приехал, но, наверное, иначе было нельзя.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

Повисло неловкое молчание, и Станислава опустила глаза.

– Хорошая церемония, – отметил канадец.

– Да.

– И соболезную.

– Спасибо, – искренне ответила она, а через пару мгновений добавила: – И спасибо, что приехал. Ты тут практически единственный представитель Запада.

Пол улыбнулся.

– Ну, я же посланник, посредник.

– Отправили? – она посмеялась.

– А кому теперь отправлять? – как-то обречённо сказал он.

– Не подружились? – спросила Станислава, намекая на нового американского президента.

Пол пожал плечами и махнул рукой.

– К слову, Макларсен тоже здесь, – заметил он.

Упоминание бывшего президента США заставило её задумчиво улыбнуться. Грегори Макларсен возглавил Штаты примерно в то же время, что Чернов – Россию, то есть очень давно, лет двадцать назад. Конечно, из-за разницы российской и американской систем он ушёл раньше, но в целом они с Черновым смогли тогда найти общий язык.

– Да, я видела. Удивилась.

– Ну, они же были друзьями. Вроде того. Насколько это возможно в нашем мире.

Об их интересной дружбе действительно слагали легенды. Правда, никто так и не понял, когда она началась и закончилась, и закончилась ли вообще. Как знать, насколько часто Чернов общался с Макларсеном и наоборот. Политическая конъюнктура так быстро меняется, что люди, бывает, не говорят правду, лишь бы избежать каких-либо обвинений.

– Думаешь, он скорбит? – спросила Станислава, положив руки в карманы.

– Думаю, он размышляет. О скоротечности жизни. Когда умирают люди, которые строили с тобой эпоху, ненароком задумываешься, а не следующий ли ты. И не уходит ли сама эпоха, – задумчиво сказал Пол и пожал плечами.

– Мне кажется, они друг друга уважали.

– А я что сказал? – он усмехнулся.

Вновь повисло молчание, но Блэквелл не хотел, чтобы оно затягивалось. Или не мог не выяснить всё до конца, поэтому задал свой главный вопрос:

– Ненавидишь меня теперь?

Станислава грустно усмехнулась и обречённо посмотрела на него.

– Я бы хотела тебя ненавидеть, но не получается. И каждый раз я думаю, что ты определённо сволочь, но ненавидеть тебя не получается.

Её прямолинейность ему нравилась. Очень. И то, что она не играет в его игры – тоже. Возможно, всё из-за этого. Из-за его отчаянных попыток увлечь собой, которые она не принимала. Что она, что его отец – все отказывают ему в восхищении. Неужели всё оказалось так просто? Он настолько предсказуем?

– И я, знаешь, много что бы хотел, а вот не получается, – он положил руки на ограждение и облокотился на него.

Станислава, не в силах что-либо ответить ему, подошла к другому краю беседки, разглядывая её стены. Они были исписаны цитатами из литературы. Кто-то явно постарался, и удивительно, что никто до сих пор ничего не стёр. Одна из них принадлежала Оскару Уайлду и гласила: «…Согрешив, человек избавляется от влечения к греху, ибо осуществление – это путь к очищению». На это Станислава усмехнулась. Пол, заметив это, обернулся и спросил, в чём дело. Она объяснила и перевела фразу. Теперь они усмехались вдвоём.

– Скажи, а я разбил тебе сердце? – внезапно спросил Пол.

Она опешила, с непониманием посмотрев на него. Хотела сразу контратаковать и одновременно встать в глухую оборону:

– Если ты хочешь так думать…

– Станислава.

Но она молчала. Впрочем, и не надо было ничего говорить. Вопрос был риторический – Пол покачал головой.

– Я спрашиваю, потому что…

– Я знаю.

– Кто бы мог подумать, что под кучей лживого дерьма скрывается такое светлое чувство, как любовь, да?

Она начала смеяться. Отчаянно и сардонически.

– О, а любовь – это черта нашего вида, так ты думаешь? – сквозь смех спросила Филин.

– Вида?

– Политических животных, – она успокоилась и вздохнула.

– Ты тоже разрушила меня.

– Ох, Пол. Я рада, что смогла тебе помочь.

А что они могли ещё друг с другом сделать? В конце концов, они дали клятву Родине раньше, чем встретили друг друга.

– Знаешь, я думал, – начал он после непродолжительного молчания. – И ты там, когда говорила… Я подумал, теперь мы ведь можем начать всё по-другому. Мы отлично сработались же с Мафазиму, может, так будет и дальше? Может, когда Оливера нет, но есть кто-то другой, мы будем способны всё же переломить этот злополучный тренд и начать заново. Что думаешь?

Станислава Филин долго смотрела на него. Она понимала, что он искренен. И понимала, что потерян. Что его