Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

class="p1">Она усмехнулась. Их с Геннадием тайная коммуникация, длившаяся несколько месяцев, познакомила её с теневым львом всея Африки несколько ближе. И с его заскоками и заморочками тоже. Теперь он не казался грозным зверем, опасным соперником или вообще страшным человеком. Он стал ей почти другом, пусть они никогда не говорили о личном. Пусть дружба – непозволительная роскошь их позиций.

– Да.

– И?

– Он сказал, что ты очень креативный человек.

– Это я знаю. А по делу? – нетерпеливость Гены тоже часто давала о себе знать в их разговорах.

– Ничего он никому не скажет, – тут же выпалила Филин. – А так от плана он в восторге, конечно же.

– Предсказуемо, – в его тоне сквозило разочарование.

– Да, и про Жана Кашира.

– Передумала?

– Не знаю, – она замолчала на мгновение. – Просто…

– Чё сказал тебе наш друг Паша? Что Кашир – тварь?

Как быстро он её разгадал. Или Пола Блэквелла. Гена всегда задавал двусмысленные вопросы про их разговоры и отношения, и хоть Станислава никогда не отвечала прямо, предпочитая отмахиваться или отшучиваться, но она предполагала, что тот всё знает. Молчал ли он из-за лояльности или уважения, она не понимала. Столько тайн под стальной бронёй мог хранить только такой же скрытный персонаж. Или тот, кто может использовать эти тайны себе во благо.

– Да это все и так знают, – выдохнув, ответила она.

– Он тоже, знаешь, не…

– Гена, – Станислава поморщилась. – Это и моё опасение тоже. Он его просто озвучил.

– Если хочешь, он потеряется в конголезских лесах, дай только сигнальчик, – начал тот. – Только имей в виду, что это грозит разбалансировкой «Всерадетеля». Критикуешь – предлагай. Вот твой дебил что-то предложил или он умеет только возмущаться?

– Гена! – осадила его Станислава. Вне зависимости от его отношения к Полу Блэквеллу, она считала такие слова недопустимыми в адрес лидера государства.

– Ладно-ладно, – сразу стушевался Левашин. Он всегда делал шаг назад, даже если она только намекала на переход дозволенного.

– Я пока не решила. Но я решу.

Она действительно не до конца понимала пределов своих манёвров. До этого момента ей такие кости не выпадали. Подобного решения она никогда ещё не принимала и не была уверена, что имеет какое-то моральное право распоряжаться судьбами не просто чужих людей, а чужих людей из другой страны. Ей со своими бы справиться.

– О чём ещё разговаривали? – как бы невзначай спросил Гена.

– Уотерс проигрывает выборы, ты знал?

– Без понятия. Всё равно. Поменяется от этого что-то, что ли? – в чём-то он был, конечно, прав.

– Это и обсудили.

– И всё? – с сомнением спросил он.

Станислава усмехнулась, как если бы знала его намерения, но ничего не сказала.

– Ты это, слушай, – издалека начал он. – Если тебе нужно, ну… Прикрытие, что ли. Ты помни, что я человек отзывчивый. У меня даже кольцо осталось с прошлого раза. Да, мне, возможно, это больше выгодно, чем тебе, врать не буду. Но зато все будут спокойнее спать по ночам.

– Гена, это что, предложение? – она даже умилилась, пытаясь сыграть нежность в голосе с человеком, с которым подобная манера общения не предполагалась. Получился сарказм. – Очень приятно, но не стоило так утруждаться.

– Я могу и на колено встать, если надо, – продолжал он. В его голосе была как доля шутки, так и серьёзность.

– На горе Килиманджаро, надеюсь.

– Переоценена. Лучше на Столовой.

– Столько благородства, Геннадий. И всё в одном человеке. И как я раньше этого не замечала? – протянула Станислава. – Рыцарь на белом БТР.

– На песчаном танке. Так что?

– Спасибо, конечно, но вынуждена отказаться, – она улыбалась.

– Ну смотри. Если передумаешь – кольцо в сейфе.

– Храни. Может, когда-нибудь пригодится.

И тут Гену разорвало. Он так рассмеялся ей в трубку, что пришлось отодвинуть телефон от уха, иначе лопнули бы перепонки.

– Ладно, Станислава Алексеевна. Всегда приятно с тобой поговорить, но вынужден отклониться. Дела-с, – в сверхвежливой манере сказал он.

– Как и у всех.

– И… хороший план. Я бы не догадался.

Расщедрился сегодня Геннадий Левашин на комплименты.

– Не принижай себя, – подбодрила его Станислава.

– Это всего лишь факт. Не спорь с ним, – прямолинейно, но зато эффективно. – Хорошего вечера, или что там показывают в оттавском небе.

Звонок прервался, вновь оставив Станиславу наедине со своими мыслями.

Когда она придумывала гениальный – по собственному мнению – план по Мафазиму, она совершенно не думала о «Всерадетеле». Силовые и военизированные аспекты она отдала Левашину, надеясь на его профессионализм и знание дела. И да, он нашёл решение – то, которое мог. Практически перекупить «Всерадетель» – в чём Запад пытался обвинить Китай, – легитимизировав их одновременно в глазах правящей элиты. Конечно, с оговорками. Гена собирался провести внутри «чистки» и переобучить «Всерадетель» по методикам «Хакуна Мататы», чтобы те постепенно входили в лояльность действующей власти. И когда придёт время (а Гена был уверен, что американцы вернутся), их уже нельзя будет переманить на другую сторону. Не только из-за денег, но и из-за идеологии. Долгосрочный план, но глава группировки Жан Кашир создавал определённые трудности. И Гена, когда всё это рассказывал, конечно, не забывал упоминать о последствиях того или иного выбора. Его в целом, как он сам утверждал, устраивали оба варианта решения проблемы. Один был сложнее, другой – проще, но он мог работать с обоими. Просто вся тяжесть ответственности ложилась не на его плечи, а на её. Он оставался лишь исполнителем.

И поэтому тень Жана Кашира стояла прежде всего за спиной у Станиславы, превращая её стратегию в моральную дилемму. Аргументы за и против почти уравновешивали весы, и да, Гена был прав, утверждая, что во «Всерадетеле» начнётся хаос, но это лишь значит, что должен появиться альтернативный лидер.

С другой стороны, а что она вообще знала о Кашире, кроме слухов, домыслов и недоказанных обвинений в массовых убийствах? Хотя, казалось бы, дыма без огня не бывает. Она ни разу не видела его лично и не общалась с ним. Его, как и Макамбо, на всех переговорах представляли доверенные лица, а где он вообще находился в данный момент, мало кто знал. Какая гарантия, что весь его образ не миф для устрашения, карикатурный злодей, а настоящий человек, чья жестокость – лишь следствие историко-политических процессов Мафазиму, а не прихоть? Геннадий Левашин, например, тоже старался показаться ужаснее, чем он есть, лишь потому что этот образ был предельно понятен местному обществу.

Вопрос морали тоже её волновал. Она обещала стать кем угодно ради страны, но только своей. Мафазиму вопрошает о помощи, да, но не является частью её обязательств. Как она может отвечать за уничтожение вселенского зла, определяемого общепринятыми категориями, если это зло прямо не угрожает её стране? Кто ей такое позволит? Акт милосердия или акт жестокости – круг насилия не может быть прерван равноценным действием, если только оно не обусловлено ухудшением ситуации.

Да и если Жан Кашир действительно столь ужасен, может ли сам народ Мафазиму его нейтрализовать? Вопросы про моральную оправданность у неё здесь бы отпали, ведь в логику вписывалось: народ уничтожает тебя, когда ты больше его не представляешь. Или когда твоих личных грехов стало больше, чем количество жителей страны. Могла ли она в таком случае лишь подтолкнуть их в нужном направлении или это тоже вмешательство?

Может, ей надо довести дело до конца, ведь она дала обещание разобраться с делами Мафазиму. В том числе и такими? Вдруг Кашира можно было склонить на свою сторону, и он поменял бы лояльность без потери в конголезских лесах. Ведь мученика из него тоже делать не хотелось – такие фигуры всегда влиятельнее и опаснее после смерти, чем во время жизни.

Мяч снова на её части поля, и у неё есть только одна попытка, чтобы попасть в ворота.

Утро-день-вечер с перерывом на бессмысленно-осмысленные переговоры – саммиты разного масштаба и пошиба всегда проходили для него даже слишком быстро. Отсутствие Оливера Уотерса хоть и было облегчением, но в той же степени напрягало его. Пол не говорил Станиславе, но он продолжал проводить расследование покушения в Руанде, и ему совершенно не нравилось то, что