Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

Я не стал спорить.

А на третий день Семён Иванович слёг.

Я пришёл к госпиталю с котелком толкуши и застал его лежащим на пустых нарах. Лицо фельдшера было белым, а губы синими. Он тяжёло и со свистом дышал.

— Семён Иванович?

— Жданов… — хрипло произнёс фельдшер. — Ты это… воды дай.

Я подал ему кружку. Он отпил, но тут же хрипло закашлялся.

— Когда успели? — спросил я.

— Да почем знать, сколько всего случилось. Может в воде, когда разгребали всё. Может ещё раньше, в госпитале.

Я поставил котелок не пол, пытаясь придумать, чем смогу помочь фельдшеру. Пока я суетился по госпиталю, помогая то с тем, то с другим, Семёну Ивановичу становилось только хуже.

Совсем уж скверно всё стало к закату. Фельдшер метался в жару, бредил и звал какую-то жену, которой у него, кажется, никогда и не было. Температура подскочила, при вдохе слышалось бульканье. Больше всего это напоминало пневмонию.

В наше время лечили антибиотиками. А здесь? Хинин, и то в дефиците. Отвар из хвои? Сбитень? Бухлер, который спасал от ран, здесь был бесполезен.

Тынэ встретил нас у хижины Шараха, но, увидев моё лицо, ничего не спросил, только пропустил внутрь.

Старейшина сидел на своём обычном месте, в углу на шкурах. Его татуированное лицо в полумраке казалось ещё старше. Я быстро рассказал ему о случившемся с фельдшером. Шарах с интересом кивал. Потом спросил что-то у Тынэ, а тот перевёл:

— Что он ел? Что пил?

— Он почти не ел. Только толкушу и кипяток.

Шарах покачал головой, что-то забормотал. Тынэ выслушал, потом сказал:

— Он говорит, что лёгкие нужно греть изнутри. Он говорит, что есть трава, кипрей. И ягоды можжевельника. И корни сарана и солодки. Всё это есть в тайге. Если сварить вместе, добавить жир, то может помочь.

Я кивнул. У нас ещё оставался медвежий жир, а с травами и кореньями проблем и вовсе возникнуть не должно. Я уже давно научился ориентироваться в тайге и добывать всё нужное в готовку.

Вернувшись в лагерь, я сразу взялся за дело.

В большом котле вскипятил воду. Пока она грелась, разобрал припасы. Кипрей, это по-нашему сушёные листья иван-чая, которые Умка собрала ещё на Амуре и сунула мне в дорогу. Ягоды можжевельника я нашёл в мешке у Семёна Ивановича, он сам заготавливал их от кашля. Корни сарана и солодки удалось легко выменять у ительменов.

Я бросил всё в кипяток, добавил щепотку соли и ложку медвежьего жира. Терпкий запах пошёл по лагерю. Несмотря на то, что народный рецепт имел все шансы помочь Семёну Ивановичу и без моего дара, я решил попробовать усилить его свойства. Во вред бы теперь точно не пошло, я слишком хорошо изучил собственные способности.

Так что, я закрыл глаза и сосредоточился.

«Тепло», — подумал я. — «Тепло, которое идёт изнутри. Которое прогоняет холод и сырость. Которое заживляет лёгкие, как заживляют рану целебные корни, как успокаивает кашель иван-чай, как согревает медвежий жир».

Я помешивал, чувствуя, как моя воля, моя сосредоточенность, моё желание спасти человека вливались в кипящее варево. Затем я опять провалился в видение танцующей удаган, по которой уже успел соскучиться.

Отвар потемнел, стал густым, почти чёрным. Я снял пробу. Вышло горько и терпко, как настоящее лекарство.

Семён Иванович лежал на нарах, укрытый оленьей шкурой. Глаза его были закрыты и дышал фельдшер тяжело ипрерывисто. Рядом сидел Гришка, молча сжимая в руке кружку с водой. Завидев меня, казак едва заметно улыбнулся и отодвинулся в сторону. Я присел на корточки, приподнял голову фельдшера, поднёс кружку к его губам.

— Семён Иванович, пейте.

Он открыл глаза, посмотрел на меня, моргнул разок. Потом сделал глоток. Поморщился.

— Горько, — прошептал он.

— Вы посмотрите на него, — рассмеялся я. — Сам фельдшер, а лекарство ему горько.

Семён Иванович хмыкнул под нос, на большее его сил не хватило. Но обхватил кружку двумя руками и с медленно осушил её. Потом сам опустил голову на нары. Я осторожно поправил шкуру.

— Этак ты и меня на посту сменишь, Жданов, — едва слышно прошептал он.

— Типун вам на язык! Такой фельшдер на вес золото, а мне с котлом куда сподручнее. Спите давайте, и глупостей не говорите.

Он не ответил. Глаза закрылись, дыхание стало ровнее.

Через два дня Семён Иванович уже ходил. Кашлял еще, но ходил. Солдаты, видя его, крестились и благодарили Бога.

И всё же, как ни рад я был спасению фельдшера, другая проблема беспокоила меня куда больше. О шпионе я думал все эти дни, но старался не перегружать голову. Новой информации об англичанине не было, я сосредоточился на насущных задачах. Пока генерал Завойко не вызвал меня к себе.

— Жданов, — сказал он. — Бери своего приятеля Григория, опросите местных. Мне покоя не даёт, что шпион помер и все следы оборвались. Не бывает так. Связи у него должны были какие-то быть. Может кто покойничка видел, может говорил он с кем. Камчадалов тоже своих о помощи попроси, всё равно к ним через день в гости бегаешь.

— Понял, Ваше Превосходительство.

— И тихо, — добавил генерал, понизив голос. — Если свои замешаны, шум поднимать рано.

Мы начали с порта. Даже сейчас, зимой, там всё равно толклись матросы, грузчики, да мелкие торговцы. Кто-то обязательно должен был заметить чужака.

Гришка ходил за мной хмурый и покусывал усы. Фёдор куда-то запропастился, но с его силищей, скорее всего, он продолжал помогать в восстановлении города.

Первым делом мы зашли к камчатским промышленникам, из тех, кто торговал рыбой и пушниной. Они сидели в большом деревянном доме, чудом не пострадавшем ни во время сражения с англичанами, ни во время цунами. Промышленники пили чай с сухарями и не спешили отвечать на наши вопросы. Мы подробности описали внешность покойничка, но что об стенку горох.

— Думаешь все рожи тут упомнишь? — усмехнулся старший, коренастый мужик с с пышными усами. — Мало ли тут чужих. Но англичан среди них не было.

— А ещё кто приезжает частенько? — спросил Гришка.

— Да все свои. Охотники с юга, купцы из Охотска, солдаты, матросы…

Я понял, что так мы ничего не добьёмся. Нужно было что-то конкретное.

— У него были особые сапоги, — сказал я. — С двумя рядами гвоздей на подошве. Такие у нас не шьют.

Усач задумался, потом кивнул на сидящего за другим столом, молчаливого мужика с кривыми пальцами.

— А вот Егорка, крепостной мой.