Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

в тайге и видел, как местные народы чувствуют то, чего мы не замечаем. Ительмены не гадают на кофейной гуще. Они следят за приметами и эти приметы проверены веками.

Интендант хмыкнул, но я продолжал:

— За день до большой бури собаки начинают выть и прятаться. Перед сильным паводком вода в колодцах становится горькой, а из-под земли вылезают черви. Если долго не было дождя, а мох на камнях вдруг отсырел, жди перемены погоды. Это не суеверия, а наблюдения.

Капитан «Авроры» поднял голову:

— А что именно твои ительмены услышали? Старик сказал «земля говорит». Что это значит?

— Он мог услышать подземный гул, который наши уши не различают, — ответил я. — Или заметить, что вода в реке отступила от берега раньше обычного. Или увидел, как птицы улетели в глубь материка, а рыба ушла на глубину. Но он не умеет объяснить это так, как мы. Он говорит «земля сказала», потому что для него всё, что он видит и слышит, это голос земли.

Артиллерийский полковник крякнул:

— А что, и на Кавказе так было. Местные перед обвалами всегда предупреждали. Мы поначалу смеялись, а потом полк в ущелье завалило. С тех пор я таких вещей слушаю.

Интендант ещё попытался возразить:

— Ну, сравнили тоже, обвал и землетрясение…

— А разница? — спросил полковник. — И там, и там земля ходуном ходит. И там, и там люди гибнут.

Капитан «Авроры» помолчал, потом спросил:

— Казак, ты уверен?

— Я уверен, что если мы не подготовимся, а беда случится, — я посмотрел на капитана, — то отвечать нам будет не перед генералом, а перед Богом и теми, кого мы не спасли.

— А может, просто совпадение? — усомнился кто-то из младших офицеров.

— Может, — ответил Завойко. — А может, нет. Я не хочу рисковать, и не услышал пока ни одного разумного довода против.

— Казак дело говорит, — сказал наконец капитан «Авроры».

Артиллерийский полковник закивал и вскоре к ним присоединились и младшие офицеры. Возражений больше не последовало.

На следующее утро Петропавловск гудел, как потревоженный улей. Солдаты таскали мешки с мукой на сопку, матросы перекатывали пушечные ядра подальше от берега. Бабы выволакивали из изб узлы с тряпьём и посудой, ребятишки тащили кто ведро, кто кочергу.

Я подошёл к Третьей батарее, где лейтенант Максутов, ещё не оправившийся от раны, но уже вставший на костыли, лично руководил работами. Он хрипел, раздавая команды, и его голос то и дело срывался на петуха:

— Пушки в тыл! Лафеты разобрать! Брёвна перетащить к Никольской сопке, живо! Живо, я сказал!

— Ваше благородие, — крикнул какой-то канонир, — а ежели мы лафеты разберём, а потом англичане приплывут? Чем палить?

— А ты, умник, из ружья пали! — рявкнул Максутов. — Или в штыки ходи! Пушки дело наживное, да и не проберутся англичане через лёд!

Я кивнул своим поварам, чтобы начинали уже скорее таскать да грузить мешки. Когда поднёс Максутову кружку сбитня, он отпил, поморщился и спросил:

— Жданов, а ты с кем из стариков камчадальских говорил?

— Это, ваше благородие, вроде ительмены, а не камчадалы…

— Да хоть греки, Жданов, ты ближе к сути.

— С Шарахом. Старейшиной их.

— Шарах… — Максутов покачал головой, глядя на море. — Помню, он ещё при обороне на перешейке с нами был. Его внука убили, царство небесное.

Ительмены, услышав о приказе генерала, сами пришли помогать. Тынэ привёл десяток своих родичей с длинными, низкими нартами. Их коренастые и косматые собаки казались злыми волками, но слушались хозяев без единого слова. Кынэ хлопотал с упряжкой, поправляя ремни, и всё приговаривал что-то. То ли ругался, то ли ласково уговаривал.

Мои амбары опустели наполовину. Муку, крупу, сушёную рыбу и юколу мы перетаскивали на Сигнальную сопку.

Семён Иванович, наш фельдшер, организовал перенос госпиталя. Раненых, которых после обороны осталось ещё много, перевозили на нартах, укрывая оленьими шкурами. Он подошёл ко мне, перевязывая на ходу какого-то матроса, и сказал:

— Митя, ты главное, чтобы вода была. Много воды. Если колодцы засолит, мы без неё пропадём.

— Уже готовлю, — ответил я. — Бочки наполняем, на сопку ставим. Сверху рогожей накрываем, чтобы пыль не летела.

— Смотри, — он кивнул и пошёл дальше, что-то бормоча про карболку и бинты.

— Вас же что-то ещё беспокоит, Семён Иванович? — догадался я.

Фельдшер устало вздохнул, оглядывая госпиталь.

— Раненных больно много, братец. Перевозить их сложно, там потревожишь, шов разойдётся. Уронишь, не дай Бог, ещё хуже станет. Да и не в приоритете они, сам понимаешь. Боюсь, можем и не успеть за несколько дней весь госпиталь перевезти.

Я покачал головой. К сожалению, именно здесь, я мало чем мог помочь. Даже баранины не было, чтобы наварить бухлера. Давно известного мне целебного бурятского супа, ускоряющего заживление ран.

Через три дня, уже после заката, собаки завыли. Сначала одна. Тоскливо и тонко, будто резали её. Потом другая, третья, а потом вся стая ительменов подняла такой вой, что мороз пошёл по коже. Люди повыскакивали из землянок, крестились, спрашивали друг у друга: «Что за напасть?» Тынэ выбежал ко мне, вглядываясь в сторону океана, и сказал очень тихо. Так, чтобы только я и мог его услышать:

— Земля поёт.

Я стоял рядом, сжимая в руке револьвер. Ничего не было слышно, только вой собак да ветер, посвистывающий в щелях. Но через минуту мне показалось, что под ногами дрожит земля. Едва заметно, как от проезжающей телеги. Или просто показалось?

Гаврила Семёнович выскочил из землянки, на ходу застёгивая портупею, и закричал:

— Уходите на сопку! Все на сопку! Живо, черти!

Мы бросились к Сигнальной. Солдаты хватали детей, женщины тащили оставшиеся узлы, матросы катили бочонки с порохом, ругаясь на чём свет стоит.

На сопке было тесно. Люди жались друг к другу, глядя вниз, на город, на бухту. Луна скрылась за тучами, и стало так темно, что я не видел своей руки. Вой собак стих, и наступила тишина.

Гришка тронул меня за плечо, прошептал:

— Мить, а если они ошиблись? Если ничего не будет?

— Тогда помолимся и пойдём спать, — попытался отшутиться я.

А потом земля ахнула.

Я не успел ни вскрикнуть, ни перекреститься. Просто в один миг мир перестал быть твёрдым. Сначала короткий и резкий толчок, будто великан ударил по земле кулаком. Я упал на колени, удержавшись за камень. Вокруг кричали. Кто-то молился, кто-то ругался. Фёдор рявкнул:

— Лежать, не вставать! — и сам же тут же сполз по склону, но его подхватили под руки.

Потом пошли толчки поменьше, и земля низко загудела, как живой зверь. Гул шёл не сверху, не снаружи, а из-под ног и казалось, что весь Петропавловск