Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

Егорка оказался неразговорчивым, но когда я сунул ему хорошую порцию нюхательного табака, оживился.

— Стало быть, являлси такой, — сказал он, морща лоб. — Третьего дня заходил. Сапоги просил починить. Я гля, а подошва чудная, не нашенская. Спрашиваю, а где взял. Говорит, в Иркутске купил. Ну, я и починил. А он деньгов дал да ушел.

— Куда?

— А кто ж его знать. В сторону порта, кажись.

Мы переглянулись с Гришкой. Конечно же, шпион сказал бы про Иркутск или другой крупный русский город.

Потом мы нашли старуху, которая торговала вяленой рыбой у причала. Она мертвеца по-описанию всё-таки узнала. Сказала, что видела этого мужика в компании с низкорослым бородачем. Тот часто бывал в порту да всё расспрашивал матросов, когда пойдут корабли.

— Он тут каждый день ошивался, — добавила она. — С виду простой, мне даже жалко его стало. Что застрял тут на всю зиму, горемычный.

— Знаете его? — спросил я.

— Говорили, купец из Охотска. Только какой из него купец? Товаром не торгует, всё шастает. Может матросик отбился, может учёный какой. У нас их тут шастало много, учёных ваших.

Получалось, что у нас есть мёртвый шпион и некий его приятель бородач, расспрашивавший о кораблях.

А к вечеру и Тынэ принёс новость. Он обошёл своих родичей, и один из них, старик, который жил у маяка (по-нашему, это километрах в двенадцати от города), вспомнил, что видел «купца» в компании с нашим покойником. Они сидели у дальней косы, о чём-то говорили, потом разошлись. Старик их запомнил, потому что кому вообще нужно переть так далеко от города, да ещё и зимой, просто чтобы поболтать?

— А теперь, — добавил Тынэ, — тот купец исчез. Вчера его ещё видели, а сегодня всё.

— Где живёт знаешь?

— Знаю.

Мы пошли туда втроём с Гришкой и Тынэ. Землянка стояла на отшибе, у самого леса. Внутри, ну разумеется, никого не было. Но обыск дал результат: под нарами, завёрнутые в тряпку, лежали морские карты с пометками на английском, да справный латунный компас. Григорий словно носом почуял ещё один тайник и вытащил, словно прямо из-под пола, мешочек с монетами. Гинеями.

— Вот и купец, — сказал Гришка, вертя монету в пальцах. — Торгует, называется.

— Надо Завойко докладывать, — ответил я. — И искать этого типа. Он далеко уйти не мог.

Завойко выслушал нас молча, потом сказал:

— Значит, кто-то его предупредил.

— Ваше Превосходительство, — спросил я, — Кто у нас в гарнизоне знает английский?

— А знаешь… есть у нас поручик Ковалёв. Он вёл допросы пленных после боя. Молодой, старательный, с отличным знанием языка. Умный как чёрт, только молчаливый. Начитался этих ваших книжек и грустит.

— Вы на него думаете? — спросил я.

— Я пока ни на кого не думаю, — ответил генерал. — Но полномочия с ним поговорить тебе даю. По-дружески, конечно. Субординация в этом вертепе всё равно псу под хвост пошла, но допрашивать поручика простому казаку не дело. С другой стороны…

Завойко задумался. Мы молчали с Григорием, переглядываясь и ничего не понимая.

— Корабли пойдут, напишу я вашему Травину письмецо. Давно вам уже пора в унтера пора, мальчики. Как они по-казачьи зовутся?

— Урядниками, Ваше Превосходительство, — засиял Григорий.

— Принесите Ковалёву выпить, — подсказал генерал. — Есть у него слабость к этому делу.

В первую очередь, мы выторговали бутылку рома. Потом уже пошли к нашему подозреваемому. Гришу я, правда, оставил помогать с завалами. Все-таки, то что мы вдвоем везде слонялись, могло навлечь некоторое подозрение. Зато мой друг Иван Терентьев, уже полностью оправился от недавней раны. Он с радостью согласился составить мне компанию.

Я попросил именно его не просто так. До сих пор помнил, как этот зверь, ещё в Чите, влил в себя целый графин водки и даже не захмелел.

Ковалёв сидел в своем недавно отремонтированном доме. Открыв нам дверь, он улыбнулся. Его письменный стол был подозрительно пуст, но на пальцах поручика остались следы чернил. Будто он что-то писал, но услышав стук в дверь, спешно убрал всё со стола.

— Здравия желаем, ваше благородие, — сказал я, снимая шапку.

— Жданов? Терентьев? — он удивился. — Вы чего тут?

— Да вот, гостинец принесли, — я достал из-за пазухи ром. — Прикупили тут, к случаю.

Ковалёв уставился на бутылку, потом на нас.

— Это вы мне?

— А кому ж? — Иван усмехнулся. — Вы за зиму ни разу в нашей компании не были, всё бумаги да бумаги.

— Так вы налейте, — сказал я. — Мы с вами за весь год толком не говорили.

Ковалёв помялся, потом взял бутылку, повертел.

— Ямайский… — пробормотал он. — Спасибо, братцы.

Он разлил по кружкам. Мы выпили. Ром оказался жуткой дрянью, но может всё дело в том, что я никогда любителем алкоголя и не был. Ковалёв же довольно улыбнулся и отставил кружку. Лицо его чуть порозовело.

— Хорошо пошёл, — сказал он.

— А мы к вам, ваше благородие, еще вчера заходили, да не застали. Дела всё?

— Вчера? — Ковалёв задумался. — Да, в штабе дела были. Потом к батарее ходил, проверял, как пушки ставят. А вечером к Кузнецову, в карты играли.

— Выиграли?

— Проиграл, — он усмехнулся. — Как всегда.

Терентьев пододвинулся ближе, подмигнул да лукаво улыбнулся поручику.

— Ну ничего, ваше благородие. Рано или поздно свезёт. Может ещё по одной?

Поручик кивнул и снова разлил. Я с ненавистью посмотрел на Ивана, но тот сделал вид, что ничего не заметил. Ковалёв, слава Богу, хмелел ещё быстрее, чем я.

— Слышал я, там у Кузнецова бывает один купец из Охотска, — сказал Терентьев.

Ковалёв дрогнул. Пальцы его сжали кружку.

— Бывает, — сказал он глухо. — Ничего особенного.

— И вы с ним часто говорили? — спросил я. Терентьев толкнул меня ногой под столом.

Ковалёв побледнел.

— А чего, Жданов? — спросил он, и голос его сел. — Подозревают его в чём-то?

— Никого не подозревают, ваше благородие, — сказал Терентьев. — Он, говорят, играть мастак. А у нас приятель есть, Гордеев. Этот чёрт однажды целый полк иркутский в карты обыграл, да всё мается тут. Говорит, играть ему не с кем.

Ковалёв рассмеялся, вроде бы успокоился. Я старался больше рта не раскрывать, чтобы не сболтнуть лишнего самому.

Мы просидели с поручиком до полуночи. Говорили о том, о сём. О службе, о погоде, о том, как пережили цунами. Оказалось, что поручик был классическим лермонтовским персонажем, эдаким хрестоматийным «героем своего времени».

Печальным, задумчивым, романтичным. Он даже стихи писал. И, конечно же, полностью отдававшимся своим порокам. Мы ничего не узнали про шпиона, потому что не рискнули давить. Зато узнали, что поручик уже по уши в карточных долгах. Тем не