Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

— Жданов, не глупи, — сказал Гришка, — Давай я пойду. Ты только что из воды, тебя судорогой скрутит в любой момент.

— Не торгуйся, — ответил я. — Прикрывайте.

Я шагнул вперёд, держа револьвер на взводе. Лёд хрустел под ногами. Ветер стих, и в этой тишине каждый мой шаг звучал слишком громко.

Толстяк лежал за своими санями, не двигаясь. Рядом на снегу темнело пятно ещё не успевшей замерзнуть крови. Револьвер валялся в нескольких шагах, стволом в снег.

— Эй! — окрикнул я. — Живой?

Ни звука. Тогда я подошёл ближе. И в этот момент толстяк открыл глаза.

— Ты сдохнешь тут со мной, казак, — прохрипел шпион и дёрнулся, выхватывая из-за голенища нож.

Из-за ледяной ванны, моё тело слушалось не так хорошо. Гриша оказался прав, я не успел выстрелить. Толстяк полоснул меня по руке, лезвие распороло рукав, зацепило кожу. Я выронил револьвер, отшатнулся, поскользнулся на льду и упал на спину. Шпион навалился сверху, придавил коленом грудь и занёс нож.

— Гришка! — заорал я.

Грохнул выстрел. Шпион дёрнулся, но ножа не выпустил. Пуля сбила ему шапку, опалив волосы. Я успел ударить его снизу в челюсть. Голова толстяка дёрнулась в сторону, но он удержался и уже был готов занести нож для последнего удара.

— Бей! — крикнул кто-то.

Я ударил снова, на этот раз нос. Тот хрустнул и мне в лицо брызнула кровь. Я перехватил руку с ножом за запястье, рванул в сторону, сбросил с себя. Мы покатились по льду, обмениваясь всё новыми и новыми ударами.

— Стоять! — рявкнул Гришка, но стрелять уже не мог. Мы с толстяком сплелись в злобном клубке и уже не могли расцепиться.

Я ухватил шпиона за ухо, дёрнул на себя. Он взвизгнул и я врезал ему лбом в переносицу. Глаза негодяя закатились, хватка ослабла. Я вывернулся, навалился сверху, наконец-то выбил нож из его рук и прижал голову шпиона ко льду.

— Вяжи! — крикнул я.

Подбежал Терентьев, помог скрутить. Фёдор держал на прицеле. Кынэ на руках перенёс раненного старшего брата в сани, принадлежавшие шпиону.

Я сел на лёд, тяжело дыша. Рука горела, из разрезанного рукава сочилась кровь, но рана была неглубокая. Тулуп превратился в лохмотья.

— Живой? — спросил Гришка, кивая на пленника.

— Живой, — ответил я.

— Узнал его? — со смехом спросил Терентьев. — Или до сих пор не разглядел?

— Интендант Черемисинов, — сказал я.

— Тот самый, который на совещании… — прошептал Григорий.

— Тот самый, — я подмигнул Кынэ. — Который кричал, что ительменам верить нельзя.

Мы связали толстяка и обыскали. В карманах не было ничего, кроме кредитных билетов и запасного фитиля. В нартах тоже было пусто. Всё, что было ценного, он, видимо, выбросил или уничтожил. Но в сапоге, под стелькой, я нащупал что-то твёрдое.

— Глядите, — сказал я, вытаскивая свёрток.

Это была промасленная тряпица, внутри которой лежал сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Я развернул. Это оказалась карта. Но не Петропавловска, а всего полуострова. С пометками, крестиками, стрелами. И подписями на английском.

— Это не его рука, — сказал Григорий. — Это писал кто-то другой.

— Кто-то, кто знает английский, — добавил я.

Мы переглянулись. В гарнизоне таких было немного. Один из них уже покойный поручик Ковалёв.

— Нужно в город, — сказал Кынэ и повалился на лёд.

Спасительное действие адреналина закончилось и переохлаждение наконец-то добралось до ительмена. Я хотел было что-то сказать, но и меня уже покидали последние силы. Я беспомощно осел на руках у товарищей.

— Разведи костёр, — едва шевеля губами, обратился я к Фёдору.

Терентьев наверняка решил, что я хочу согреться. Но Федя с Гришей должны были сообразить. Если я не приготовлю какое-то целебное блюдо, и я, и Кынэ не жильцы.

Глава 6

Я сидел на льду, привалившись спиной к саням, и смотрел, как из последних сил дрожит Кынэ. Гриша укутывал его в оленьи шкуры, но те промокли и только тянули вниз. Фёдор уже собирал сухие, мёрзлые коряги, единственное топливо в этом ледяном царстве. Ваня хлопотал с собаками, распутывая постромки, успокаивая их, оглаживая. Звери, перепуганные взрывом и ледяной водой, притихли, только изредка жалобно поскуливали.

— Федя, костёр не на льду, не на Байкале, — сказал я, когда тот подошёл с дровами. — Надо бы к берегу переползти. И подальше от деревьев, чтобы снег с веток не рухнул.

Пока Фёдор возился, выкладывая кострище камнями, я велел Гришке и Ване запрягать в сани всех собак. И наших, и тех уставших бедолаг, что почти загнал интендант. Бросать животных чёрт знает где одних не хотелось.

Казаки молча принялись за дело. Я же сосредоточился на главном.

Достав из сумки потерявшего сознание Тынэ нерпичий жир, я подошёл к уже собранному костру. Похлопав Фёдора по плечу я сказал:

— Не серчай, что утомил, но вон там, у кромки леса, шикша растёт. Нам нужны ягоды для толкуши, а я едва на ногах стою.

Фёдор молча кивнул и, прихватив пустой берестяной туесок, отправился собирать шикшу.

Я вытащил из-за пазухи свой последний запас юколы, которую всегда носил с собой. Я сорвал с пояса походный котелок, разломил юколу на куски и принялся толочь замёрзшими руками. Пальцы не слушались, но я продолжал.

В памяти всплыл рецепт камчатской толкуши, кылыкила. Юкола, нерпичий жир, ягоды варили в тюленьем жиру, пока не получалась густая, сытная масса.

Обычную толкушу мы готовили холодной, но я решил, что сейчас нужен более сложный рецепт.

Огонь скоро разгорелся. Я смешал получившуюся порсу с принесённой Федором шикшей. Гришка передал немного сушеной брусники, и я добавил её к блюду. Потом я вывалил замёрзший нерпичий жир из туеска в колеток.

— Мешай, — велел я Фёдору, протягивая ему деревянную ложку. — У меня уже руки сводит.

Я не знал, сработает ли это. Но технически, готовил всё равно я. Мне пришлось прикрыть глаза и сосредоточиться. Тепло, исходившее от костра, я пытался вложить в варево, мысленно направляя в него свои силы.

Я представлял, как горячая толкуша разливается по жилам, прогоняя ледяную стынь. Как нерпичий жир, словно мягкое одеяло, укутывает воспалённые лёгкие. Как юкола отдаёт последние силы, как брусника и шикша наполняют отвар целительной мощью.

Наконец меня накрыло видением танцующей в огне удаган.

— Готово, — сказал я.

Первым я накормил Тынэ. Он тяжело дышал, укрытый шкурами. Мне пришлось кормить его с ложки, но ительмен всё же мог глотать. Когда лицо его наконец порозовело, я накормил и его младшего брата.

Наконец, я разлил варево по кружкам и роздал казакам. Гришка, Фёдор и Терентьев ели своими ложками, не торопясь, наслаждаясь теплом, которое