Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

Над сопкой взметнулась пыль, посыпались мелкие камни. Где-то внизу, в городе, со звоном лопнули последние стёкла. Те немногие, что уцелели после бомбардировки. Затрещали брёвна, заскрипели нарытые крыши. Земля ходила ходуном, как палуба корабля в шторм. Я стоял на четвереньках, чувствуя, как вибрация поднимается от ладоней к локтям, к плечам, к зубам.

— Господи, спаси и сохрани! — запричитала какая-то баба.

— Молчать! — рявкнул Завойко, появившийся на гребне. — Стоять! Не бегать! Смотреть под ноги!

Толчки постепенно стихали, но земля не успокаивалась. Она дрожала мелкой, противной дрожью, как в лихорадке. И тут кто-то крикнул с нижней точки:

— Вода! Вода уходит!

Я поднял голову и посмотрел вниз. Бухта, ещё секунду назад полная чёрной воды, обнажала дно. Это было невероятно и противоестественно. Море отступало, как живое существо, сжимающееся перед прыжком. Песок, галька, ржавые якоря, обломки досок, всё это открылось нашим глазам.

— Вон! Вон она идёт! — закричал Гришка.

Чёрная стена, высотой с трёхэтажный дом, шла на Петропавловск. В темноте она казалась не водой, а движущейся горой, медленной и неумолимой. Моей единственной мыслью было: «Слава Богу, что детей генерал отправил на гребень самыми первыми и в город больше не пускал.»

— Все наверх! — заорал Завойко. — Выше! На самый гребень! Хватайте упавших, баб хоть на плечи закидывайте!

Мы бросились вверх по склону, цепляясь за камни, за корни чахлых берёз, за всё, что попадалось под руку. Кто-то упал, его подхватили, потащили дальше. Я услышал, как Фёдор крикнул: «Держись, мать!» и, судя по всему, выдернул из грязи какую-то бабу.

И тут я вспомнил.

— Семён Иванович! — закричал я, оглядываясь. — Где фельдшер?

Гришка, бежавший рядом, мотнул головой, тяжело дыша:

— В госпитале! Он сказал, что раненых не бросит! Там ещё двое, кого не успели вывезти!

— Двое⁈

— С одной ногой на всех! — как всегда не вовремя включилось мрачное чувство юмора Григория.

Я выругался сквозь зубы и рванул вниз, скользя по камням, сдирая ладони. Гришка что-то крикнул вслед, но я уже не разбирал слов.

Госпиталь стоял на пригорке, но слишком близко к берегу. Я влетел в дверь, когда пол уже ходил под ногами. Внутри было темно, пахло карболкой, кровью и ладаном, который отец Никодим оставил в прошлый раз. Семён Иванович, белый как мел, возился с двумя ранеными, которые не могли идти.

— Бросайте всё! — заорал я. — Уходим!

— Не брошу! — огрызнулся он, не оборачиваясь. — Помогай!

Мы схватили одного раненого (того, что без обеих ног) и выволокли на крыльцо. Волна неумолимо приближалась. Второй раненный, тот, что без одной ноги, сидел на койке и тихо шептал «Отче наш».

— Неси его! — крикнул Семён Иванович, подхватывая безногого на спину.

Мой одноногий оказался лёгким, будто подросток. Раненый вцепился мне в плечи, зашептал:

— Спаси, Господи, спаси.

Мы побежали. Вода догоняла. Я слышал, как она обрушивается на город, как все тонет в гуле и грохоте. Навстречу нам из темноты выскочил Тынэ с верёвкой. Он что-то крикнул на своём языке, потом по-русски:

— За мной! На сопку! Быстро!

Мы карабкались по скользким камням, цепляясь за протянутую верёвку. Одногогий на моей спине тяжело дышал, вцепившись в плечи. Сзади шлёпал по грязи Семён Иванович, таща своего раненого.

Стена воды спешила за нами, даже не думая останавливаться.

— Давай! — заорал Тынэ. — Хватайся, казак!

Мы ввалились на гребень, когда волна ударила в основание сопки. Внизу всё хрустело, ломалось и тонуло. Брёвна, лодки, обломки заборов. Всё закружилось в чёрной кипящей массе. Я упал на колени и перекрестился.

Семён Иванович рухнул на землю, тяжело дыша, и даже не попытался встать. Его безногий всё никак не мог прийти в себя, и только дрожал от ужаса. Я опустил своего одноногого на шкуру, которую подстелили женщины. Раненый открыл глаза, прошептал:

— Живой…

— Живой, — ответил я, вытирая лицо рукавом. — Живой, брат. Хорошо пробежались, да?

Раненый, сквозь слёзы, рассмеялся. Ко мне подошёл Григорий. Хлопнул меня по плечу, но ничего не сказал.

Утро выдалось хмурым, но безветренным. Океан, будто устыдившись вчерашнего буйства, лежал ровный и серый. На берегу уже копошились люди. Мы спустились и встали в цепочку от причалов до сухой земли: подавали уцелевшие доски, вытаскивали бочки с солониной, отвозили добро подальше от воды на ительменских нартах. Грязь чавкала под ногами, в воздухе пахло гнилой рыбой и мокрым деревом.

Фёдор, закатав штаны выше колен, стоял по пояс в ледяной воде и выуживал багром утопший ящик с патронами. Гришка крикнул ему:

— Эй, богатырь, не замёрз? А то, гляди, простудишься, Семён Иванович тебя клизмой лечить будет!

— А ты полезай, проверь! — рявкнул в ответ Фёдор, но в голосе его смеялось. — Только штаны сними, чтобы не замочить!

— Я и так голый! — засмеялся кто-то из матросов.

— Тогда покажи! — подхватили в цепочке.

Кынэ, промокший до нитки, возился с упряжкой, распутывая постромки. Его псы, успокоившиеся после вчерашнего, тыкались носами в мокрый песок, вынюхивая что-то съестное, и то и дело пытались стащить друг у друга какую-то рыбину.

Тынэ таскал брёвна вместе с нашими солдатами, а они беззлобно переругивались.

— Эй, камчадал, легче бери! — крикнул какой-то матрос, у которого бревно едва не выскользнуло из рук.

Из-за угла уцелевшей церкви вышел отец Никодим. Он был без рясы, в простой холщовой рубахе, подпоясанной верёвкой, и в чёрных, заляпанных глиной портах. Он нёс на плече тяжёлую доску, вторым концом которой волочил Семён Иванович.

— Батюшка, вам бы молиться, а не брёвна таскать, — сказал я, подходя.

Отец Никодим опустил доску на землю, вытер пот рукавом, который мгновенно стал мокрым и грязным.

— Мне Писание это в первую очередь велело! — Он усмехнулся, а потом, прикрыв глаза, процитировал. — Лучше трудись, делая своими руками полезное, чтобы было из чего уделять нуждающемуся.

Мы таскали доски, выпрямляли покосившиеся столбы, подпирали стены. Ительмены принесли свои топоры и тёсла, и работа закипела быстрее. Кто-то из солдат затянул тихую песню. Подхватили её и другие. Даже Кынэ, не зная слов, прищёлкивал языком в такт и даже притопывал.

Отец Никодим, присев передохнуть на бревно, достал из кармана краюху чёрного хлеба. Разломил пополам, одну половину сунул в рот, вторую протянул рядом сидевшему Тынэ.

— На, подкрепись. Ты сегодня больше всех мешки таскал.

Тынэ взял, откусил, поморщился.

— Кислый у вас хлеб.

— Зато сытный, — отец Никодим усмехнулся, хлебнул из фляги.

Тынэ промолчал, но доел хлеб, не оставив ни крошки. Потом достал из-за пазухи вяленую рыбу, разломил и протянул половину отцу Никодиму.

— На, подкрепляйся, поп. Твой хлеб без рыбы, не еда.

Отец Никодим взял, кивнул, перекрестился и