Блистательные - Стивен Бакстер

с биологическими функциями поста, выгребных ям, рециклеров и садов, зеленых, коричневых и сверкающих голубизной. Огромный родильный резервуар висел прямо над его головой, в геометрическом центре сферы, розовый и плодородный, как непристойное солнце. Трутни ходили по всей внутренней поверхности сферы, удерживаемые там инерционными генераторами, манипулирующими гравитацией. Воздух был насыщен запахом растительности, грязи и пота. Хаме казалось, что он попал в ловушку в чреве какого-то огромного живого существа.

Его настроение не улучшалось при мысли о том, что прямо под полом у него под ногами бушевала атмосфера планеты-хозяина: вечный водородный шторм, насыщенный высокочастотным излучением и заряженными частицами.

Он рассеянно сунул руку под свою серую монашескую рясу и коснулся груди. Он погладил прохладную, посеребренную планковским нулем кожу, почувствовал тихое журчание жидкости внутри, в которой лениво плавали инопланетные рыбы. Здесь, в этом мрачном болоте, погруженный в первобытность, он едва мог уловить настроение даже Арлеса, который стоял рядом с ним. Он тосковал по прохладной межзвездной бездне, по бескрайнему простору, где слитые воедино мысли комиссаров звучали среди триллионов звезд…

— Хама, обратите внимание, — рявкнул Арлес Тран.

Хама неохотно перевел взгляд на мягкие круглые лица трутней и увидел, что они выдают волнение и растерянность из-за его поведения.

— Помните, что для них это великий день, — сухо пробормотал Арлес. — Это первый визит Комиссии за тысячу лет, и это происходит в течение короткой жизни этого существа. — Его посеребренная рука снисходительно погладила непокрытую голову трутня, стоявшего перед ним. — Как же им повезло, даже если нам придется отдать приказ о смерти стольких из них. В их жизни так мало интересного — немногим больше, чем изображения на стенах, которые никогда не меняются, бессмысленная борьба за положение в иерархии группы…

И танец, — неохотно подумал Хама, — их дикий незаконный танец. — Они вызывают у меня отвращение, — прошипел он, удивляясь самому себе. И все же это было правдой.

Арлес взглянул на него. — Вам повезло, что они не понимают.

— Они отвратительны мне, потому что их язык превратился в тарабарщину, — сказал Хама. — Они отвратительны мне, потому что довели себя до перенаселения.

Арлес пробормотал: — Хама, когда вы приняли на себя бремя долголетия, вы выбрали гордое имя. Иногда я задаюсь вопросом, хватит ли у вас благородства, чтобы соответствовать этому имени. Имена этих существ были выбраны для них случайным сочетанием слогов.

— Они тратят свою жизнь на самообслуживание. Они едят, трахаются и умирают, копошась в собственных испражнениях. Зачем имя огоньку свечи?

Арлес теперь хмурился, сапфировые глаза мерцали на серебристой маске его лица. — Вы забыли основной принцип Доктрин? Короткая жизнь горит ярко, Хама. Эти существа и их предки несли свою одинокую вахту здесь, за пределами Галактики, наблюдая за ходом войны, в течение пяти тысяч лет. Мы пренебрегали ими; они дрейфовали в изоляции. Но эти трутни — суть человечества. И мы, комиссары, обреченные на знание, обреченные на жизнь, — мы их слуги.

— Возможно. Но эта "сущность человечества" основана на лжи. Мы уже достаточно хорошо понимаем их болтовню, чтобы понимать это. Эти их абсурдные легенды…

Арлес поднял руку, быстро заставляя его замолчать. — Системы верований меняются, как и языки. Пламя Доктрин все еще горит здесь, хотя и не так ярко, как нам хотелось бы. И, независимо от того, является ли этот пост доктринальным или нет, он полезен. Всегда помните об этом, Хама: полезность — это важный фактор. В конце концов, это война.

Теперь перед Хамой стояли, взявшись за руки, двое трутней, мужчина и женщина, обнаженные, как и все остальные. Эта пара наклонилась близко друг к другу, демонстрируя легкую физическую близость.

Он сразу понял, что они занимались любовью. Не один раз, а много раз. Возможно, даже совсем недавно. Он почувствовал неприятный укол ревности. Но на шее у женщины было надето что-то, ужасно похожее на высушенное человеческое ухо. Рыба в его груди задергалась.

Он резко спросил: — Как вас зовут?

Они не поняли его слов, но уловили смысл. Они указали себе на грудь. — Ла-ба. — Ка-си.

Арлес улыбнулся, насмешливо и презрительно. — У нас с вами взгляды богов. У них есть только мгновения просветления и тепло тел друг друга… Что это, Хама? Испытываете некоторое влечение, несмотря на отвращение? Немного завидуете?

Сердитым жестом Хама приговорил обоих трутней к отбраковке. Трутни, явно шокированные, прижались друг к другу.

Арлес рассмеялся. — Не волнуйтесь, Хама. Вы еще молоды. Вы отдалитесь. — Арлес передал ему Память.

Хама взвесил эту Память, она оказалась на удивление тяжелой. В ней содержалась история войны со времени последнего посещения Комиссией этого захолустного наблюдательного поста, великолепная история, переданная простыми героическими образами. Содержимое Памяти будет загружено в структуру поста и размещено на его стенах в виде изображений, достаточно вневременных, чтобы противостоять дальнейшему языковому дрейфу. На поверхности поста больше ничего нельзя будет написать или нарисовать — и уж точно ничего, что было бы сделано обитателями этого места. Что им нужно было написать или нарисовать? Что им нужно было прочитать, кроме замечательного прогресса человечества?

— Продолжайте в том же духе. Возможно, это станет для вас полезной тренировкой. Каждый третий из них будет отбракован. И помните — осуждая их, любите их. — Арлес ушел.

Пара трутней двинулась дальше. Мимо него проплывали еще больше уродливых бритых голов, все одинаковые, ничего не значащие.

Позже той же ночью, когда в посте погас свет, Хама наблюдал, как трутни танцуют свои дикие танго, чувственные и прекрасные. Он цеплялся за мысль о том, на что обрек влюбленных: их потрясенные лица, то, как они схватили друг друга за руки, их отчаяние. После очередного сна Ла-ба и Ка-си были изгнаны с поста. Вернуться мог только один из них, Ла-ба или Ка-си, — один или никто из них, в зависимости от исхода их сражения. Это был отбор. Способ отсеять сильнейших, сохранив при этом численность населения.

Для Ла-ба, застывшей в своем скафандре, было странным и неприятным ощущением проходить сквозь оболочку поста, чувствовать, как смещается гравитация, чувствовать, как верх превращается в низ. И тогда ей пришлось осмыслить пол, который изгибался