Блистательные - Стивен Бакстер

Пост дрейфовал в облаке, в багровом тумане, который окутывал Ла-ба. Бескрайний воздух, как вверху, так и внизу, сотрясали огромные штормы. Далеко внизу она увидела ровный блеск ядра этого мира, твердой, невообразимо странной равнины металлического водорода. Между огромными черными тучами сверкали молнии. Вокруг нее хлестал дождь, град раскаленных камешков. Они стучали по гладкой обшивке поста и ее защитному скафандру.

Облака состояли из силикатного пара. Дождем был расплавленный камень с примесью чистого железа.

Пост был безликим шаром, который парил в этом свирепом небе, миром, дрейфующим внутри мира. Огромный трос тянулся от обшивки перед ней вверх, к многолюдному небу над ней, вверх, как говорили, к холодной пустоте космоса за его пределами. Ла-ба никогда не видела пространства, хотя и верила, что оно существует.

Ла-ба, привыкшая к замкнутости, хотела съежиться, прижаться к полу, как, по слухам, некоторые младенцы прижимаются к гладким теплым стенкам родильного чана. Но она держалась прямо.

Чей-то кулак ударил ее по затылку.

Она упала вперед, ее конечности в защитном скафандре с грохотом ударили по обшивке.

На ее спину и ноги давил какой-то груз. Она почувствовала, как кто-то царапает ее шею. Пальцы нащупали место соединения шлема с остальной частью скафандра. Если бы скафандр был открыт, она бы сразу умерла.

Она не сопротивлялась.

Она почувствовала, как чьи-то пальцы убрались с ее шеи.

Резким движением ее перевернули на спину. Нападавший, тяжелый в своем скафандре, сел ей на ноги. По его плечам барабанил каменный дождь, сверкающие красным камешки, которые прилипали на секунду, а затем осыпались, остывая и становясь серыми.

Это, конечно же, был Ка-си.

— Ты перестала охотиться на меня, — сказал он, и его слова эхом отдавались в ее ушах. — А теперь ты перестала сопротивляться мне. — Она почувствовала его руки на своих плечах и вспомнила, как его кожа касалась ее, но сквозь скафандр этого не ощущалось. Он сказал: — Ты совершишь преступление, если избавишь меня от смерти. Ты совершишь преступление, если позволишь мне убить тебя.

— Это правда. — Так оно и было. Согласно Доктринам, которые формировали их жизнь, долг сильного заключался в уничтожении слабого.

Ка-си откинулся назад. — Я убью тебя. — Но он провел руками в перчатках по ее телу, по груди, по животу.

И обнаружил там выпуклость, скрытую под облегающим скафандром.

Его глаза расширились.

— Теперь ты знаешь, — закричала она на него.

Его лицо за толстой пластиной исказилось. — Я должен убить тебя, даже если ты беременна.

— Да! Убей меня! Покончи с этим!

— …Нет. Есть другой способ.

На плечо Ка-си легла чья-то рука. Он вздрогнул и дернулся.

Над ними возвышался еще один человек, заслоняя бушующие каменные тучи. Этот другой был одет в древний, потертый защитный скафандр. Сквозь поцарапанный и покрытый звездочками лицевой щиток Ла-ба разглядела один глаз, одну темную глазницу, сеточку морщин.

Это был Старик, чудовище, о котором младенцы шептались друг с другом еще до того, как покидали родильную камеру.

Ка-си упал. Он все кричал и кричал от ужаса. Ла-ба лежала, оглушенная, не в силах вымолвить ни слова.

Старик наклонился и поднял Ла-ба на ноги. — Пойдем. — Он потянул ее к тросу, который соединял пост с космосом.

В тросе была дверь. Хама держал Ка-си под стражей.

Мальчик расхаживал взад-вперед по маленькой камере, которую создал для него Хама, его мышцы играли под кожей. Иногда он что-то бормотал, взволнованный, явно обеспокоенный тем, что стало с его потерянной любовью.

Но когда Ка-си осмотрел посеребренную кожу комиссара и рыбу, плававшую в его груди, на его мясистом, мягком лице появилось другое выражение. Это было выражение благоговения, непонимания и — признай это, Хама! — отвращения.

Он знал, что Арлес не одобрял его одержимости этим мальчиком. — Результат твоего отбора был удовлетворительным, — сказал он. — Двое ушли, один вернулся. Какое это имеет значение?

Но Хама указал на очевидные недостатки — наиболее очевидным из них было отсутствие трофеев на теле. — Все эти отвратительные трутни берут трофеи от своих жертв. Здесь что-то не так.

— Есть несколько способов проявить слабость, Хама. Если другая женщина позволит себе умереть, то в любом случае будет лучше, если ее вычеркнут из генофонда.

— Это не соответствует строгим Доктринам.

Арлес вздохнул и провел мерцающей ладонью по серебристой щеке. — Но даже наше долголетие является нарушением Доктрин, если это необходимо. Друз мертв уже семнадцать тысяч лет, Хама. Его Доктрины стали… зрелыми. Вы научитесь.

Но Хаму это не удовлетворило.

Хама повернулся к мальчику. Он заставил свое посеребренное лицо расплыться в улыбке. — Вы долгое время были здесь изолированы.

— Сто рождений, — угрюмо сказал мальчик.

Это было почти правдой: за тысячу лет, прошедших с последнего визита Комиссии, сменилось сто коротких поколений этих трутней. — Да. Сотня рождений. И со временем языки меняются. Вы знали об этом? Всего через несколько тысяч лет разделения два идентичных языка разойдутся настолько, что у них не будет никаких общих черт, кроме базовых грамматических конструкций — например, того, как язык обозначает владение или использует более тонкие черты, такие как эргативность, которая…

Мальчик просто смотрел на него, тупо, даже без обиды.

Хама почувствовал себя глупо, а потом разозлился из-за того, что его заставили так себя чувствовать. Он строго сказал: — Исправлять языковые ошибки — часть нашей обязанности. Я имею в виду Комиссию по установлению исторической правды. Мы переучим вас по стандарту. Точно так же, как мы оставим вам память об истории человечества с тех пор, как вас посещали в последний раз, и заберем вашу историю, чтобы рассказать ее другим. Мы объединяем человечество на всех наших разбросанных островах. Так же, как это ваш долг…

— До смерти.