Блистательные - Стивен Бакстер

Галактику, на огромную арену, раскинувшуюся глубоко в пространстве и времени, на которой мы сражаемся. Наш враг невообразимо древен и обладает невообразимыми силами. И кто мы такие, как не полуразвитые обезьяны с равнин какой-нибудь пыльной, затерянной планеты? Возможно, мы недостаточно умны, чтобы вести эту войну. И все же мы сражаемся, несмотря ни на что.

И чтобы сохранить единство в достижении нашей цели, у этого огромного множества людей, разбросанных по большему количеству галактик, чем любой из нас мог бы сосчитать, есть Доктрины, наше кредо о смертности. Позвольте мне кое-что вам сказать. Доктрины несовершенны. Возможно, они даже не позволят нам выиграть войну, как бы долго мы ни сражались. Но они завели нас так далеко, и это все, что у нас есть.

— И поэтому мы должны уничтожить этих трутней не ради войны…

— Но ради соблюдения Доктрин. Да. Теперь, наконец, вы начинаете понимать.

Арлес отпустил его, и они разошлись. Ла-ба осталась со Стариком.

Она проснулась. Она лежала в тишине. Было странно не просыпаться под небом, полным людей. Она чувствовала, как ее ребенок внутри нее брыкается, словно ему не терпелось добраться до родильного чана.

Пол содрогнулся.

Старик подбежал к ней. Он рывком поставил ее на ноги. — Начинается, — сказал он.

— Что?

— Они перерезают трос. Ты должна вернуться. — Он подвел ее к люку, который вел к полому тросу.

Там, внутри троса был Ве-ку, его жирное лицо расплылось в ухмылке, а уши широко раскрылись.

Она подняла ногу и ударила Ве-ку в лоб. Он с воем рухнул на пол.

Старик оттащил ее назад. — Что ты сделала?

— Это Ве-ку.

— Смотри. — Старик показал пальцем.

Ве-ку поднимался на ноги и потирал голову. У него была сумка, набитая пайками. Теперь пакеты были разбросаны по полу, некоторые порвались.

Старик сказал: — Не обращай внимания на еду. Отведи ее обратно. — И он снова толкнул Ла-ба, подталкивая ее к тросу. Неохотно, следуя за Ве-ку, она начала спускаться.

Она почувствовала сильный толчок в бок. Весь этот огромный трос вибрировал взад-вперед, как будто его дергали огромным пальцем.

Она подняла глаза на круг света, обрамлявший лицо Старика. Она была смущена и напугана. — Я принесу тебе поесть.

Он горько рассмеялся. — Просто помни обо мне. Вот. — И он вложил что-то в ее ладонь. Затем захлопнул крышку люка.

Когда она разжала руку, то увидела, что в ней были вырезанные кости.

Трос оборвался, свет погас, и они с криками погрузились в темноту. Хама стоял в камере лицом к Ка-си. Стены скрипели. Он услышал крики, бегущие шаги.

Из-за обрыва крепежного троса пост начал опускаться ниже расчетной высоты, все глубже погружаясь во мрак атмосферы горячего Юпитера. Задолго до того, как он достигнет мерцающего загадочного металлически-водородного ядра, он взорвется.

Рот Ка-си задвигался, как будто он хватал ртом воздух. Он сказал Хаме: — Отведи меня к шаттлам.

— Там нет шаттлов.

Ка-си закричал: — Почему ты здесь? Чего ты хочешь?

Хама прикоснулся посеребренной рукой к лицу мальчика. — Я люблю тебя, — сказал он. — Разве ты этого не видишь? Моя работа — любить тебя. — Но его посеребренная кожа не могла ощутить тепло мальчика, и Ка-си вздрогнул от его прикосновения, от запаха гари, оставшегося после вакуумной обработки.

— …Я знаю, чего ты хочешь.

Ка-си ахнул. Хама обернулся.

В дверном проеме стояла Ла-ба. Она была грязной, окровавленной. В руках у нее был кусок разбитой перегородки. На экране мелькали отрывочные анимированные изображения великолепных сцен из прошлого человечества.

Хама сказал: — Ты.

Она провела ногтем по серебряному панцирю на его руке. — Ты ненавидишь быть таким. Ты хочешь быть похожим на нас. Вот почему ты пытался убить нас.

И она подняла обломок перегородки и ударила его в грудь. Соленая вода хлынула из живота Хамы, расплескивая крошечных серебристых рыбок, которые бились и умирали.

Хама упал на спину, согнувшись пополам. Его системы посылали ему сигналы тревоги и боли — и, что еще хуже, он чувствовал, что потерял связь с огромным количеством других комиссаров. — Что ты наделала? О, что ты наделала?

— Теперь ты такой же, как мы, — просто сказала Ла-ба.

Свет мигнул и погас. Выглянув из камеры, Хама увидел, что огромный родильный чан смещается со своего места в геометрическом центре поста. Вскоре он ударился об пол с ужасным влажным звуком.

— Я должен был пойти с Арлесом, — простонал он. — Не знаю, почему я медлил.

Ла-ба склонилась над Хамой и схватила его за руку. С кряхтением двое трутней подняли его на ноги.

Ла-ба спросила: — Почему вы убиваете нас?

— Это война. Только война.

— Почему мы воюем?

В отчаянии Хама быстро заговорил: — Мы сражались с ксили десять тысяч лет. Забыли, зачем начали. Не видим конца. Сражаемся, потому что должны. Не знаем, что еще делать. Не можем остановиться, так же как ты не можешь перестать дышать. Ты видишь?

— Возьми нас, — сказала Ла-ба.

— Взять вас? Куда? Ты можешь представить себе другое место?

Возможно, она не смогла. Но на застывшем лице Ла-ба была безжалостная решимость, воля к выживанию, которая рассеяла туман его собственного слабого мышления.

Доктрины верны, подумал он. Смертность придает силы. Короткая жизнь горит ярким светом. Ему стало стыдно за себя. Он попытался выпрямиться, не обращая внимания на пронзительную боль в разбитом животе.

Девушка сказала: — Это не Доктрина. Но я убила твою рыбу. Никто не узнает.

Он выдавил из себя смешок. — Так вот почему ты убила скримов?.. Ты наивна.

Она сильнее сжала его руку, словно пытаясь согнуть его металлическую плоть. — Доставь нас на Землю.

— Вы знаете, на что