Торжествующий меч - Гарет Ханрахан

В этот момент, зная, что дальше ничего не будет, они оглядываются назад. Они думают: «Это все? Это все, что я получил? Что все это значило? Хорошо ли я поступал? Правильно ли я поступал? В этот момент они видят книгу своих дней, и мне позволено заглядывать им через плечо.

То же происходит даже с эльфами. Вы бы не подумали об этом — в конце концов, как они бесконечно подчеркивают, они не могут умереть по-настоящему. Они переходят в мир призраков и снова возвращаются. Но все же у них есть момент понимания, что эта глава закончилась, что в этой части истории больше ничего нет. Возможно, их долгая жизнь дает им более глубокое понимание формы истории. Я в этом сомневаюсь. Эльфы — это напыщенные многотомные эпопеи. Гномы — это скучные, герметичные истории, изобилующие сносками. Детские каракули у отродий Ям, горячие голодные рассказы у зверей (всегда в настоящем времени, а я не люблю рассказы, написанные в настоящем времени).

И, конечно, мрачные, убогие жизни смертных. По большей части, это не более чем короткие рассказы.

За свою жизнь я стал настоящим критиком.

На полях сражений от Некрада до Эвервуда я широко известен.

Знаю, что мой кругозор ограничен. Я не знаю мирных историй и счастливых концов. Все рассказы, которые я читаю, заканчиваются насильственной смертью. Вы не можете винить меня за то, что я пристрастился к этому.

За долгие годы, пока я ржавел в дереве, я подумывал о том, чтобы самому рассказать историю. У меня не было аудитории. Не было пера. Я пытался декламировать стихи незаинтересованным белкам, но они убегали. Меч, по-моему, не создан для рассказывания историй. Перо не сильнее (если ты осмелишься застонать, читатель, я обязательно тебя прочитаю), но меч имеет другое предназначение. Это мои сородичи подрезают перо, закалывают теленка для пергамента, изливают горячее вдохновение на страницы.

Есть одна история, которую могу рассказать только я, но пока не сейчас.

Не совсем сейчас.

И есть одна, которую я хотел бы прочитать: историю моего создателя.

Я знаю основные черты его истории. Волшебник-отступник, который бросил вызов правлению Эрлкинга. Он отправляется в Некрад, учится у эльфов-колдунов, становится темным лордом. Он создает некромиазм, превращает город в жуткий арсенал. Когда его смертная жизнь подходит к концу, он сохраняет себя с помощью некромантии и переименовывает себя в Лорда Боуна. (Неоригинальность или ирония? Именно эти вопросы, а не споры о морали, мучают меня.)

Он начинает завоевательную войну против своей бывшей родины в Саммерсвелле.

Попутно он создает меня.

Создал ли он меня, чтобы убить Эрлкинга? Это правда, я идеальное оружие для убийства магов. Я прорезаю иллюзии, разрушаю заклинания, пробиваю все препятствия. Я питаюсь жизнью смертных, а когда-то Эрлкинг был тайным правителем всех смертных Саммерсвелла. Долгое, долгое время я верил, что это было мое предназначение.

Но было ли это моим единственным предназначением? Зачем давать мне сознание? Зачем давать мне это демоническое око, чтобы видеть, этот голос, чтобы говорить? Был ли я для него лишь орудием?

Я не знаю. И никогда не узнаю.

Альф убил моего первого владельца и взял меня в качестве трофея. Я был тогда молод, если разумный меч может быть молодым. Я бросил ему вызов. Я заставил его бороться со мной, использовать меня как дубинку, а не как совершенное оружие, которым я являюсь. Он разбил тайный сосуд под дворцом моего хозяина. Большой взрыв, много огня, падающие обломки, много беготни и прыжков через зияющие пропасти и спасение в самый последний момент. Я всегда считал такие вещи бессмыслицей.

Но если бы я лучше служил Альфрику в тот день, то, возможно, он использовал бы меня, чтобы убить лорда Боуна напрямую, и я бы понял замысел своего создателя.

Был ли мой создатель сумасшедшим? Сожалел ли он о том, кем стал? Верил ли он в тот момент, что поступает правильно, или уже давно отказался от всяких притязаний на мораль? Правы ли песни, называя его темным лордом и никем более?

Я — меч. Я разрубаю возможности. Я приношу моменты ясности, когда больше ничего не остается.

Но я не могу рассечь себя.

ГЛАВА 41

«Это мерзость», — заявил меч. «Преступление против всякого здравого смысла. Вытащи меня, владетель, и давай уничтожим эту вещь».

Статуя Гундана высотой сорок футов стояла посреди широкого двора. Под мышкой он держал шлем, открыв мудрое и доброе лицо. Другая его рука покоилась на рукояти могучего топора. На плечи был накинут синий плащ, вышитый символами давно распущенной Лиги. У его ног лежали сокровища, символизирующие шесть высоких ремесел — кирка и долото, молоток и перо, книга и урна — означающие, что Гундан объединил все аспекты достоинств дварфов.

«Гундан Примиритель, — прочитала Лаэрлин надпись на постаменте, — приносящий мир».

«Он даже не похож на него», — пробормотал Альф.

Лаэрлин пришлось вытянуть шею, чтобы рассмотреть черты лица дварфа. «Справедливости ради, мы никогда не видели его в таком ракурсе».

Ворота Дварфхольта, закрытые для путешественников из Саммерсвелла более десяти лет, открылись при упоминании имени Ламмергейра. Дварфы-часовые, лица которых были скрыты за покрытыми эмалью шлемами, сопроводили их внутрь и велели подождать генерала, который случайно оказался поблизости, осматривая южные укрепления. Лица стражников были скрыты, но их голоса выдавали благоговейный трепет при виде Ламмергейра и принцессы Лаэрлин. Имя Альфа никогда не было запятнано в Дварфхольте, а Лаэрлин не ступала на землю дварфов с тех пор, как Девятеро спасли положение на Мосту Карака. Старые распри между лесными эльфами и дварфами были великодушно забыты.

Они снова стали героями, как в старые добрые времена.

«Позвольте мне говорить», — сказала Лаэрлин, обращаясь к Альфу и мечу.

Генерал Гамлинг был знаком Альфу; один из многочисленных двоюродных братьев Гундана, он некоторое время замещал его в совете Некрада, когда тот еще существовал. Последние двадцать лет были очень, очень добры к нему; если его борода и стала немного седее, то в одежде стало гораздо больше золота и драгоценностей.

И магических камней тоже. В экспериментальных целях Альф на мгновение снял руку с рукояти Разрушителя Чар, и Гамлинг стал еще величественнее и красивее. Когда Альф снова коснулся меча, иллюзия исчезла.

«Приветствую, Ламмергейр», — сказал Гамлинг. «Приветствую тебя, Лаэрлин из Девяти». Он едва взглянул на Джона и Пердию. «Мы думали, что вы, герои, покинули