Трансцендентные - Стивен Бакстер

прошлого, не каких-то человеческих страданий, которые оно содержало, а всего этого. И как этого можно было достичь по частям? Таким образом, Алии, как и каждому свидетельствующему, пришлось бы пережить все человеческие жизни, которые предшествовали ей: Майкла Пула, его второго сына, его семью, его предков и их прародителей вплоть до того момента, когда человечество было потеряно, возможно, сто миллиардов их — и, заглядывая вперед, всех его потомков, могущественного поколения Ликующих, охватывающего всю Галактику, и за ее пределами. И в будущем за всеми этими наблюдателями придется наблюдать самим — и тогда появятся наблюдатели, которые будут наблюдать за наблюдателями — снова и снова, рекурсивная цепочка наблюдателей за наблюдателями.

Конечная логика заключалась в том, что каждый бессмертный человек должен прожить жизни и впитать боль каждого другого.

— Без сомнения, процесс станет более эффективным, — невозмутимо сказала Леропа. — Но количество встреч всегда ограничено. И конечность превращается в ничто перед лицом бесконечности.

Алия вспомнила серьезный, печальный голос Рита: "Чтобы понять Трансцендентность, ты должна понять бесконечность, Алия". — Но вся эта боль, умноженная снова и снова, комбинаторно, навсегда…

Леропа развела руками. — Это искупление. Искупление должно причинять боль. Для существа с бесконечными возможностями, такого как Трансцендентность, что может послужить искуплением, кроме как заплатить бесконечную цену?

Алия попятилась. Это безумие, подумала она, но не осмелилась сказать этого. — Я не хочу этого.

Леропа нахмурилась еще сильнее. — Ты предпочитаешь смерть жизни? Малость бесконечности? Ты уверена?

— Я не готова.

Леропа склонила голову. — Бери столько времени, сколько тебе нужно. Но я буду здесь, ждать тебя. Всегда. И помни, — позвала она. — В Искуплении есть другие уровни, которые тебе еще предстоит увидеть…

Алия повернулась и побежала к шаттлу. Было огромным облегчением снова вернуться на орбиту. Но у Дреа были кое-какие новости с "Норда" — плохие новости. Мы собрались вместе, чтобы обсудить, что делать: оставшиеся родственники Джорджа, Джон, Том, моя мать, я, даже Роза, все сбились в кучу, как ведьмы виртуальной реальности, бормочущие что-то у него за спиной.

Нам сказали, что никто из нас не должен был лететь в Англию. Джордж совершенно ясно дал понять, что мы все поднимем такой шум и понесем такие расходы, которые поставят его в неловкое положение. По его словам, он даже не хотел видеть посетителей виртуальной реальности. У каждого из нас была своя жизнь, и так далее, и тому подобное. Не думаю, что это кого-то обмануло. Но когда парню было восемьдесят семь, и он умирал; я думаю, у него было право на небольшую неразбериху.

Конечно, мы должны были увидеть его, по крайней мере, виртуально. Джон согласился еще раз потрясти мошной. Но мы решили, что не будем ходить толпой, в виртуальной реальности или нет, как в преддверии похорон, которые, по словам врачей, состоятся не раньше чем через год. Мы ходили по одному или парами. Том пошел первым, с Соней. Джордж, несомненно, захотел бы встретиться с ней, но у него была своя гордость; мы знали, что он чувствовал бы себя счастливее, встретившись с ней лицом к лицу, пока он еще в состоянии устраивать шоу.

Пока Том наносил визит, я продолжал свою работу на Аляске, над проектом гидратов. Роза и Гэа продолжали анализировать посещения Мораг, но я какое-то время не уделял этому больше внимания. Дело Мораг всегда заставляло нас ссориться, я с Джоном, Том со мной; это отдаляло нас друг от друга. В такое время, как сейчас, все это казалось тривиальным, второстепенным, какими бы поразительными ни были последствия.

Затем, через неделю после визита Тома, я отправился сам. Джордж был рад меня видеть. Это было очевидно, приятно, болезненно.

Он захотел еще раз прогуляться, что меня удивило. Итак, мы вышли из его дома, снова сопровождаемые его помощником-роботом Гэа. Джордж повел меня в сторону от ухоженных дорог с серебристым покрытием, и вскоре я обнаружил, что иду по озелененной центральной полосе одной половины огромной двухполосной проезжей части, как их называют в Англии.

Дорога представляла собой мощную ленту, вившуюся между рядами домов, магазинов и фабрик. Светофоры и дорожные знаки, беспорядочно разбросанные по обочинам, в основном сохранились, но зеленая и белая краска знаков давно выцвела до неразборчивости. Само асфальтовое покрытие уступало место зелени. На больших участках оно заросло сорняками, травой и несколькими яркими полевыми цветами — "пионерскими видами", — сказал Джордж, тыкая палкой в поры дорожного покрытия.

Для моего тела на Аляске была середина ночи, и я чувствовал себя сбитым с толку, слегка уставшим от смены часовых поясов. Впечатлений от того свежего английского дня, от виртуального солнечного света на моих виртуальных щеках было достаточно, чтобы заставить мое тело отреагировать, разбудить меня. Но было странно видеть этот зеленый ковер, расстилающийся передо мной, как длинный, узкий участок парковой зоны, совершенно пустой, если не считать нас самих.

Джордж был в ностальгическом настроении. — Иногда я скучаю по уличному движению, — сказал он. — Когда я был ребенком — да что там, когда ты был ребенком — города были полны машин днем и ночью, и стоял этот глухой, непрерывный рев. Раньше я думал о дорогах, о том, как они соединяют страну. Вы могли бы выехать на своей машине из собственного гаража, а затем ожидать, что сможете проехать весь путь, куда бы ни захотели, от Корнуолла до Шотландии, даже не отрывая шин от асфальта. Это было похоже на то, как если бы какое-то мощное извержение вулкана залило асфальтом всю страну. А потом все исчезло, просто так. Господи, развязка Спагетти-Джанкшн теперь является объектом всемирного наследия.

— Весь этот шум исчез: рев мчащихся машин, гудки клаксонов, сирены, визг тормозов, громкая музыка. Думаю, я скучаю по шуму. Скучаю по нему так же, как по запаху застоявшегося сигаретного дыма, который мои родители оставляли по всему дому; ты знаешь, что это вредно для тебя, но все равно напоминает тебе о доме. Знаешь, если бы ты сказал мне в детстве, что при моей жизни люди откажутся от автомобилей, я бы посмеялся над тобой, это показалось бы гораздо более фантастичным, чем полет на Марс…

Зеленые километры медленно накапливались позади нас. У Джорджа, казалось, было много энергии, но он ходил скованно, не грациозно, асимметрично. Ходьба превратилась в неуклюжее, механическое действие, о котором ему приходилось думать.