Трансцендентные - Стивен Бакстер

По его словам, у него в животе была опухоль "размером с теннисный мяч".

Ее можно было обнаружить раньше, если бы Джордж позволил медикам вставить соответствующие импланты и наномониторы. Однако, как и многие люди его возраста, он испытывал глубокое недоверие к наличию подобных приспособлений внутри своего тела, выросши в эпоху, когда технологии предавали так же сильно, как и приносили пользу. Итак, он жил и умирал с последствиями своего выбора. — Но, по крайней мере, это мой выбор.

Его порадовал визит Тома в виртуальной реальности, и он был рад познакомиться с Соней. — Она подойдет Тому. Нам нужен кто-то, кто привнесет немного здравомыслия в нашу жизнь, в нас, Пулов… Кстати, как продвигается дело Мораг?

Он знал о языковом анализе, насколько это было возможно.

— Мы все еще пытаемся расшифровать кодировку сигнала Мораг, — сказал я. — Мы — это Гэа и Роза. Страшно подумать, что объединенные ресурсы лучшего программного обеспечения для моделирования биосферы и одной из наших древнейших религий посвящены выяснению моей маленькой истории о привидениях.

— И ты все еще думаешь, что это просто история о привидениях?

Я обмозговал это. — Нет. Не думаю, что когда-либо так считал. Даже с самого начала.

— С какого начала?

Итак, идя по пустой дороге, я рассказал ему о предыстории моего преследования, начиная с того времени, когда я был ребенком во Флориде. Я думаю, ему было обидно, что в то время я никогда не делился с ним этим. Но тогда я вообще никому об этом не рассказывал, пока не доверился Шелли всего несколько недель назад, и он быстро с этим справился.

— Джордж, я верю, что в некотором роде это Мораг, это действительно так. Конечно, я полностью признаю, что она умерла много лет назад. Итак, здесь происходит что-то ненормальное, нерациональное. Это, во-первых, беспричинно. Но я не верю, что она призрак, со всеми коннотациями этого слова. В ней нет качества… — я заколебался, не желая заканчивать предложение.

— Зла? — мягко спросил Джордж.

— Да, ничего такого. И это Мораг. В этом есть смысл?

— Нет. Но тогда радуга не имела бы смысла, если бы вы никогда ее не видели. Если она не призрак, то кто же еще, как ты думаешь? Этот язык явно не человеческий — или, по крайней мере, не для людей двадцать первого века.

— Нет.

— Тогда что? Какой-то инопланетный?

— Полагаю, это возможно. Хотя для них это кажется странным способом общения.

Он пожал плечами. — Какой способ хорош? Я размышлял об этом годами. Взгляни на это с другой стороны. Я все еще подстригаю свой газон. — Это был просто клочок земли, заросший клевером и сорняками, но Джорджу, похоже, так нравилось. — Итак, мое эволюционное расхождение с травой составляет, сколько, полмиллиарда лет или больше? И все же мы общаемся. Я спрашиваю ее, хочет ли она расти, подкармливая ее фосфатами осенью и азотом весной. Она отвечает, своим ростом или его отсутствием. Она спрашивает меня, хочу ли я, чтобы она выросла более чем на пять сантиметров, или чтобы она начала заселять обочины. Она говорит мне об этом, делая это, понимаешь. Я говорю "нет" своей газонокосилкой и стриммером. Итак, мы общаемся — не символами, а первичными элементами всех форм жизни: пространством для роста, пищей, жизнью, смертью.

— И ты думаешь, что с разумными инопланетянами может быть так же?

— Если нет возможности символического общения, возможно. Но если у них есть возможность связаться с нами, тогда это будут те, у кого есть газонокосилка…

— Не думаю, что инопланетяне имеют к этому какое-либо отношение, — твердо сказал я. — Это кажется слишком человечным для этого.

— Тогда, наверное, остается только одна возможность, — сказал он.

Мы оба знали, что он имел в виду: что моя Мораг с ее высокопарной речью была гостьей не из прошлого и не из какого-то инопланетного мира, а из будущего — нашего человеческого будущего. В некотором смысле я счел это самой пугающей перспективой из всех, потому что она была наименее понятной.

— Роза догадалась об этом, — признал я. — Еще до того, как мы записали и проанализировали речь Мораг.

— Ну, она Пул.

Мы могли только строить догадки; мы знали недостаточно. Джордж сменил тему. Он спросил меня, по-прежнему ли я играю с фрисби.

Когда я был ребенком и рос на побережье Флориды, то был очарован фрисби. Все играли с ними. Но, как я ни старался, не смог найти никого, ни одной книги, которая убедительно объяснила бы мне, как эти чертовы штуки на самом деле летают — и особенно почему их так трудно правильно пилотировать, почему они опускаются и хлопают крыльями именно так, как они это делают.

Итак, в возрасте около десяти лет я покупал старые фрисби, чтобы поэкспериментировать с ними. Сначала это были просто детские штучки, я раскрашивал их или добавлял эффектные, но бесполезные плавники. Но потом попробовал более систематическую серию модификаций. Я вырезал куски, или добавлял полоски пластика к ободку, чтобы изменить распределение веса, или наносил на плоские поверхности новые рисунки канавок, чтобы изменить поток воздуха. Я, конечно, на самом деле не знал, что делаю, но инстинктивно придерживался систематичности. Вел журналы и даже небольшие видеозаписи того, как летали мои фрисби, до и после модификации. Это продолжалось недолго — детские причуды всегда короткие, — но когда Джордж навещал меня в те дни, он всегда проявлял интерес.

— Но чего ты не знаешь, — сказал я ему сейчас, — так это того, что игра с фрисби принесла мне один из первых успехов в карьере…

На последнем курсе колледжа я случайно наткнулся в сети на фрисби. К своему удивлению, обнаружил, что до сих пор никто не понял, как летает фрисби. Мало того, такие знания могли бы найти практическое применение, поскольку планетные зонды, нацеленные на воздушные миры, такие как Марс, Венера и Титан, были бы раскручены для обеспечения стабильности — это были высокотехнологичные, чрезвычайно дорогие летающие тарелки-фрисби, отправленные на произвол судьбы из-за пугающего отсутствия знаний о том, как они на самом деле летали.

— Итак, я раскопал свое хобби десятилетней давности, — сказал я Джорджу. — И просмотрел теорию, какой бы она ни была. Фрисби