Фантастика 2026-158 - Максим Арх

– Да нет, там другое.

– Что другое? Например?

– Судьба.

– Ах, судьба. Против судьбы, конечно, не попрешь. Но ты на нее не очень рассчитывай, побереги себя там сам. И возвращайся.

Он торопливо пожал Сержу руку, и тот вдруг заметил, как Раужев побледнел и осунулся.

– Людмила Петровна плакать будет... – сказал полковник самому себе, отворачиваясь. Однако Серж услышал, и ему сделалось не по себе от мысли, скольким хорошим людям он причинил боль.

– Юра, – сказал он Хостичу, прощаясь, – я знаю, что ты метил на мою квартиру, но пока облом. Остается за мной, покуда не вернусь. Но, если хочешь, живи в мое отсутствие. Может, оно и затянется...

– Нет уж, – отрезал Отто, – обойдемся. Вернешься, и сам будешь жить. Могу присмотреть за жилплощадью, если хочешь... И за машиной.

– Ладно...

У дверей его поджидал Петр Петрович Марлинский.

– Прости, брат, – сказал он Сержу, сжимая его руку двумя своими, – но я пока для тебя ничего сделать не могу. Дядя Ваня разгневан, я думаю, на попятную сейчас не пойдет. Но есть и другие генералы, дай только срок, вытащим тебя оттуда. А этот, охотник, хер здесь останется. Поверь моему слову.

На лестнице, едва Серж начал спускаться, его окликнул Скубишевский.

– Постой! Здорово! Пошли!

– Куда еще?

– К энша. Желает с тобой говорить.

Михаил Кириллович стоял у окна, заложив руки за спину. Оглянувшись на открывшуюся дверь кабинета, вышел навстречу и поздоровался с Сержем.

– Ну, ты как?

Тот пожал плечами: – Нормально.

– Понимаю, глупый вопрос. Мне искренне жаль, поверь. Я за то, чтобы ты ехал в свою академию. Но командующий решил так, и я поделать ничего не могу. Не моя компетенция.

– Да я понимаю. Не в претензии.

– Ко мне лично?

– Вообще.

– Хорошо. Это хорошо. Ты расчет взял? Документы? По поводу борта все узнал?

– Так точно.

– В полетный лист тебя внесут, я распорядился. Еще одно... Давай без глупостей, ладно? Чтобы нам не пришлось объявлять тебя в розыск. А то расчувствуешься и рванешь куда-нибудь. Нет?

– Нет, товарищ полковник. Все нормально.

– Вот и хорошо. Знай, что ты остаешься в списках части, и как только вернешься, приступишь к выполнению обязанностей. Ждем тебя, возвращайся. И будь там осторожен. Это личная просьба. Понятно?

– Так точно.

– Тогда это все, что я хотел сказать, и что хотел услышать. Но, на всякий случай, капитан Скубишевский за тобой присмотрит. До отбытия из гарнизона. Во избежание.

– Может, не стоит?

– Надо, Сергей Сергеевич, надо. Для твоего же, пусть относительного, но блага.

– Ну, что, к тебе? – спросил Скубишевский, когда они вышли из кабинета НШ.

– Это зачем еще? – не понял сразу Серж.

– Ну, как? Начальник штаба же приказал – присматривать. У меня все с собой, – и Витька, встряхнув знаменитый свой дипломат, продемонстрировал, что тот забит под завязку.

– Нет, Витя, только не это! И вообще, чтоб ты знал, русские на войну собираются и уходят по-трезвому, приведя дела в порядок, а дух в равновесие. Извини, но мне хотелось бы последнюю ночь побыть одному. Поэтому, не знаю, как ты будешь за мной приглядывать, но только не изнутри.

– Тогда, классическая наружка! – легко, как всегда, согласился Смерш. – Но учти, все будет по-настоящему! Я бы сказал, по-взрослому. Шаг вправо, шаг влево – и ты под замком.

– Боюсь, боюсь, – отреагировал Серж.

Оказавшись, наконец, дома, один, Серж поначалу даже пожалел, что отказался от щедрого Витькиного предложения. И даже подумал, а не позвонить ли своему честному соглядатаю со встречным предложением. Но потом, походив по комнатам и привыкнув к пустоте и тишине, выбросил дурное из головы. Уж лучше кто угодно, только не Витька. Да и кто угодно тоже не нужен. А нужна ему Тома, но это невозможно, и вот это реально беда.

Он выглянул в окно и увидел, что на лавке возле подъезда сидит, вытянув ноги поперек прохода и откинувшись на спинку, долговязый паренек. Из Витькиной банды, сразу определил Серж, пару раз видел его, издали. Видимо, Витька сказал ему быть на виду, долговязый и не прятался, покусывая мундштук, курил папиросу. Тоже, шахтер, блин, подумал Серж, почему-то предположив, что папиросы у парня непременно «Шахтерские».

Время тянулось медленно, и он с опаской думал, что еще вся ночь впереди. И, несмотря на то, что это последняя ночь в его прежней мирной жизни, ему хотелось, чтобы она поскорей кончилась. Назад все равно ничего не вернуть, не отыграть, а бесконечно оттягивать момент неизбежности – невмоготу.

Он, спокойно и вдумчиво обходя квартиру, выбрал и побросал на диван все вещи, которые, по его разумению, следовало взять с собой. Потом, забраковав и оставив половину, засунул действительно нужное в две брезентовые сумки. Ну, вот, подумал, и с этим покончено. И тут испытал острый укол тоски и боли. Ибо наступил момент, который он отодвигал, но избежать которого было нельзя. Собственно, оставалось одно дело, которое он предпочел бы не делать ни сейчас, ни потом, но которое именно теперь ему придется сделать.

Присев к столу, он взял ручку и написал на листе бумаги:

«Дорогая моя! Все случилось не так, как хотелось и думалось, но я сам во всем виноват. Теперь я должен уезжать, эта командировка возникла неожиданно, и я не могу отказаться. Поездка будет долгой, возможно, слишком долгой. Но дело не в этом даже, а в том, что я не тот человек, который тебе нужен. Поэтому, прошу тебя, забудь меня как можно скорей и живи счастливо. Если это важно, знай, что я любил тебя...»

Он запечатал письмо в конверт, на котором написал два слова: для Томы. Потом вышел на площадку и позвонил к Марь Иванне. Старушка в этот раз открыла сразу, словно ждала звонка за дверью. Все те же встревоженные коровьи глаза.

– Марь Иванна, передайте это Тамаре, – сказал он, протягивая ей конверт и запасной ключ от квартиры. – Не знаю, когда она появится, возможно, днями.

– А сам что?

– Уезжаю я, Марь Иванна. Скоропостижно. Самому никак не получается.

– Ух, ты! Это куда же ты едешь? В эту свою, акамедию?

– Нет, Марь Иванна, с акаме... с академией пока не выходит, придется отложить.