Упал намоченный - taramans

обнаружил сортов пять: здесь был белый, пшеничный — большая булка по тридцать копеек; просто белый, пшеничный, булка заметно меньше — по двадцать копеек, «серый», как его называли — по шестнадцать копеек. Был еще и ржаной хлеб, в виде круглого, душистого каравая.

— Бородинского нет, разобрали. Его быстро разбирают — к десяти часам, как правило, уже нет, — посетовала кассирша в «Гастрономе».

Кроме этого, из хлебных изделий имелась «сайка» и калач «домашний», завитой большущий красавец по двенадцать копеек. Сдобу-выпечку Сергей не смотрел, не посчитал нужным.

Колбаса в гастрономе была. Трех сортов: «Молочная» по рубль девяноста, «Докторская» по два двадцать и без названия — полукопченая, по три пятьдесят. Последней Серега и взял две «каральки»: на бутерброды.

«Она, может, и не такая полезная, как „Докторская“, но — запах! Запах у нее отменный. А что до полезности, так я молод, здоров телом в целом и желудком — в частности. После армии брюхо готово гвозди переваривать, не то, что что-то „неполезное“. А учитывая мои способности к регенерации — о гастрите задумываться не приходится!».

Удивило Васильева разнообразие «даров моря», прямо вот — удивило: где та Тюмень, а где море? Однако в холодильниках за стеклом имелась рыба разных видов: местная — щука, язь, налим, рыбья мелочь для ухи в виде окуньков и чебаков; морская — от кильки, мойвы и хека с минтаем, до трески, палтуса и камбалы. Но и — что вовсе не ожидал увидеть Плехов — грудами лежали креветки и кальмары! Правда, запашок возле рыбного отдела имелся, чего там говорить. Не совсем уж — дышать нечем, но — имелся.

«То есть, покупая, надо нюхать, чтобы на тухлятинку не нарваться!».

От найденного и увиденного вышел и результат: сейчас Сергей готовил почти пасту карбонару с креветками под чесночно-сливочным соусом. Почему — почти? Да как-то вермишель ему не внушала доверия: не спагетти — это точно, сероватая немного, и как она, эта вермишель поведет себя при варке, Серега не знал.

«Ага… И молочный отдел порадовал. Кроме именно молока, причем в разной упаковке было: разливное молоко, и в бутылках, и в треугольных тетрапаках. В наличие был также кефир, сметана и сливки — в подобной же молочной, но маленькой бутылочке. И где здесь, спрашивается, голод и пустые прилавки?».

И мясо тоже было: говядина, свинина и баранина. Правда, если быть честным до конца — говядина была откровенно темноватого цвета, и это говорило, что убиенное животное было преклонного возраста; свинина же показалась явно жирной — слои сала в ней преобладали. А вот свиной вырезки не было — «разобрали уже», как следовало, опять же, из объяснений продавцов. Баранина… Баранина была сероватого цвета, что свидетельствовало о том, что лежит она здесь уже не первый день.

— Хочешь мяса свежего и хорошего — на рынок поезжай. Вот завтра как раз воскресенье, базарный день. Там любого купишь. Но — подороже, имей в виду!

На рынок Серега тоже заскочил. И не пожалел: увидел и купил брынзу.

«Значит — что? Значит, дополнением к карбонаре пойдет салат „Греческий“!».

Помидоры и огурцы на рынке тоже были. Вот с листовым салатом случилась некузявость — не было его. Пришлось довольствоваться привычным укропом и петрушкой.

«Не думаю, что Ольга где-то успела попробовать классический „греческий“. Скажу, что так и задумано. Брынзу только нужно для вкуса и запаха в маринад поместить. Соль, перец и даже рафинированное масло у матушки для этого имеется!».

А вот по спиртному… Здесь Сергей был в глубоких раздумьях. Нет, он знал, что карбонару с морепродуктами следует запивать сухим белым. Но! Он и сам не был поклонником именно этого вина, и глубоко сомневался, что Ольга вдруг окажется его большой фанаткой.

«В кладовке какое-то белое есть, то ли „Алиготе“, то ли „Шардоне“. Ладно… Красное вино с карбонарой точно не идет. Что остается? Есть венгерский портвейн, но он сладкий. Коньяк, что ли? Или, как пристало русским людям, водкой обойдемся? Нет, чего-то мне водки не хочется, тяжко как-то она ложится на мой организм. Ай! Придет Жилкина, пусть сама и выбирает!».

Размышляя о продуктах в магазинах, Плехов покопался в памяти Васильева-старшего. Не совсем внятно выходило, что особых перебоев с продуктами не было примерно… До восемьдесят второго, может быть, до восемьдесят третьего. Потом все стало неторопливо скатываться к пиздецу.

«Недаром народ распевал частушки: „Леня Брежнев! Открой глазки: нет ни сыра, ни колбаски. Нет ни водки, ни вина — демократия одна!“. Это уже после восемьдесят пятого, после пришествия на престол Углубителя перестроечных процессов, чтоб его на том свете черти в задницу имели!».

Десерта не предполагалось.

«На десерт будет секс!».

Купленное Сергеем мороженое к возвращению домой ожидаемо подтаяло. Пришлось выскребать его из вафельных стаканчиков и помещать в поллитровую банку.

«На кофе глясе пойдет. А стаканчики я съел. Они размякли, конечно, но с остатками мороженого и под крепкий чаек — пошли на ура. Х-м-м… Это сейчас мои рецепторы так расшалились или память Сергея такую оценку подкидывает: мороженое очень вкусное!».

Плехову довелось пробовать мороженое как в России, в разных городах, так и за границей. Мороженое в дорогих и пафосных кафе и ресторанах не гарантировалось вкусным или даже приемлемым: отдашь десятку «евриков» за порцию, а в креманке, вопреки ожиданиям — унылое говно, ничем не лучше любого в российском «Магните», на этикетке которого значится — изготовлено из жиров растительного происхождения. И с удивлением они с Юлькой обнаружили очень вкусное мороженое в Латвии, в Юрмале — в обычной тележке, передвижном холодильнике. Фисташковое, а еще — бело-красно-белое, в цвета латвийского флага.

«А где это было? В Майери или в Булдури? Не помню. А ведь мы потом несколько раз туда ходили, специально за мороженым!».

Ольга пришла — тютелька в тютельку, когда Васильев уже начал сомневаться: надо ли из духовки доставать пасту и пусть она остынет на хрен, или попробовать еще немного подержать на несильном огне? Бормашинка возвестила, что — ага, разврат не сорвется по причине несерьезности подружки.

Девушка была…

— Ты, мать, что-то с каждым разом все хорошеешь. Или мне так кажется? — обнимая Ольгу, шепнул он на ушко.

Это забавное обращение — «мать», девчонки, то есть Жилкина и Живцова, сами откуда-то подхватили. Ну и Сереге, как допущенному к телам — но только на репетициях и во время выступлений — дозволялось. Еще забавнее была другая форма обращения девчонок друг к другу: «Маня». Но это уже несло некий иронично-саркастический