Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

Пять лет назад Криспин устроился на ферму поденщиком. Годы, проведенные на военной службе, оказались напрасными, и он попросту не смог найти себе места получше. Он помнил, как распылял над пшеничными полями и фруктовыми садами эту новомодную дрянь – по ночам липкий налет светился в темноте, превращая мирный сельский пейзаж во что-то инопланетное и противное самой природе. Потом на полях стали все чаще попадаться чайки и сороки, полумертвые от забившего их клювы серебристого флюида. Своими руками он спас тогда многих птиц – вычищал им перья и глотки и отпускал у побережья, чтобы им не составило труда вернуться на насиженные места.

Но птицы вернулись к нему самому – через три года. Сначала – гигантские хохлатые бакланы и черноголовые чайки, с размахом крыльев в десять, а то и в двадцать футов, с мощными лапами и клювами, способными насмерть задрать собаку. Они низко кружили над полями, по которым Криспин гонял плуг, замирали в пустоте небес над его головой. Все они будто выжидали чьего-то приказа.

Следующей осенью прибыла вторая волна совсем уж гигантских птиц – воробьев с орла размером, глупышей и чаек, больше напоминавших кондоров. Эти монстры с мощными и широкими, почти как у человека, телами, в часы прибрежных бурь совершали налеты на луга, безжалостно клевали скот, нападали на фермеров и их семьи. Возвратившись по неведомой причине на те самые поля, пища с которых превратила их в чудовищ, они были всего-навсего «первыми ласточками» многомиллионного воздушного нашествия, нависшего над всей страной. Голод вскоре повел их в прямую атаку на людей.

Криспин был слишком занят обороной фермы, на которой жил, чтобы отслеживать ход бедствия, так или иначе затронувшего весь мир. До берега было жалких десять миль, без труда преодолимых по воздуху, и вскоре ферма пала. Перебив скот, птицы атаковали жилые строения. Однажды ночью Криспина разбудил гигантский фрегат, вынесший клювом ставни и сунувший голову в комнату. Схватив вилы, Криспин пригвоздил пернатого дьявола к стене.

В итоге на ферме выжил он один: хозяин, его жена и дети, а также трое других поденщиков были убиты. Похоронив их, Криспин записался добровольцем в патрульную службу. Он пришел к штабному офицеру изрядно потрепанный, со сломанным носом и звездообразным шрамом, вспахавшим щеку, вся его одежда пропиталась кровью насквозь. Понятное дело, ему едва не отказали – офицер видел в его глазах лишь слепое желание отмщения. Однако, подсчитав убитых птиц, устлавших участок вокруг домны для обжига, у которой Криспин держал последнюю оборону, вооруженный одной лишь косой, что была больше его самого, штабной сменил равнодушие на милость. Криспина снарядили винтовкой, и он до конца дня патрулировал опустошенные поля, расхаживая между обглоданных до костей туш свиней и коров и добивая попадавшихся на пути раненых птиц.

В конечном итоге под отчет Криспина перешла ржавая радиолокационная баржа, застрявшая в затхлых водах среди речных плесов и болот – вместе с простофилей Куимби и сумасшедшей старухой, плетущей какие-то варварские ожерелья из перьев.

Целый час, пока ни у дома, ни в саду старухи не наблюдалось движения, Криспин занимался нуждами корабля. Но вот она снова вышла, в этот раз с набитой перьями бельевой корзиной. Придвинув к себе столик для пикников, старуха принялась раскладывать добычу.

Пройдя на корму, Криспин ударом ноги распахнул дверь в камбуз и сощурился в царивший внутри мрак:

– Куимби, ты тут?

Отсыревший камбуз стал дурачку чуть ли не вторым домом. Время от времени Куимби возвращался по собственной воле на сторожевик, видимо, желая поучаствовать в еще одной схватке с птицами-мутантами.

Не дождавшись ответа, Криспин закинул на плечо винтовку и пошел к трапу. Все еще глядя на противолежащий берег, он оправил на груди пулеметные ленты и ступил на ржавую ступень – первую из многих, сбегавших к пришвартованному внизу катеру.

После нескольких бесплодных попыток провести катер через ковер мертвых птиц, Криспин заглушил мотор и ухватил острогу. Птичьи туши весили немало. Лежа вповалку, они сцепились крыльями, запутались в сброшенных с палубы веревках. Острога ворочала их с трудом – елееле удавалось расчистить себе путь из залива.

Криспину вдруг вспомнились слова штабного офицера. Тот сказал ему, что ближайшие родственники птиц – рептилии, следовательно, птицы отчасти должны разделять их вроде как эволюционную неприязнь к млекопитающим. Забавно, но теперь, омытые стылой водой, именно млекопитающих убитые твари и напоминали – дельфинов, если говорить точно. Каждая клювастая морда несла свое, уникальное выражение, до ужаса роднившее ее с лицом человека. Продвигаясь к суше, Криспин думал, что его недавние злостные враги – неведомое племя крылатых людей, движимое не свирепостью и не глухим к мольбам инстинктом, а неким Роком, неотвратимым и непознаваемым. Среди редких деревьев и на зеленой траве, пробившейся на прогалинах, белели их крылья. Весь пейзаж напоминал поле битвы богов, а птицы – падших ангелов.

Криспин причалил лодку, оттолкнув с пути завал из мертвых птиц у самой отмели. Они лежали на чистом песке, словно уснувшие, и солнечный свет падал на их десятифутовые тела, отсвечивал в полузакрытых глазах. Незнамо как в общую могилу крупных мутантов затесалось несколько простых, одомашненных с виду голубей.

Держа оружие в руках, он быстро вскарабкался на берег. Впереди простерся небольшой луг. Стараясь не наступать на птиц, Криспин твердым шагом направился к дому.

Старый деревянный мост пролегал над неглубокой канавой. Подойдя к нему, Криспин замер. Перед ним, как геральдический символ, возвышалось отчлененное крыло белого орла. Оно напомнило Криспину надгробный памятник изысканной лепки, а сам сад вдруг обрел зловещие черты гигантского птичьего кладбища.

Он обошел дом. Старуха стояла у большого стола, раскладывая перья на просушку. Слева от нее белело что-то – некий монумент, вечный огонь из перьев, заключенный в грубую раму, которую она, видимо, соорудила из остатков беседки. Здесь царил дух истинного запустения, дикий и безотрадный.

Старуха обернулась и посмотрела на Криспина. Казалось, она не была удивлена его появлением здесь – ее нисколько не смутило его угрюмое лицо в шрамах, пулеметные ленты на груди, винтовка на плече. В бинокль она казалась старше своего возраста – он ведь повадился называть ее старухой, – но на деле этой женщине было не больше тридцати, и поседевшие полностью волосы, напоминавшие цветом оперение чаек, подчеркивали ее скромную, но явственную красоту. У нее были грубые красные руки прачки, обута она была в стоптанные туфли, и промасленная роба на ее теле как-то не шла к ее лицу, отрешенному будто бы и от этого мира, и