Фантастика 2026-158 - Максим Арх

– Ну, почему сразу наплел? Вполне здравые мысли...

– Да я, собственно, об этом и думаю – в последнее время.

– Ах, вот как!

– Да. Ты считаешь, это возможно?

Тагази оглянулся по сторонам, и хотя вокруг кроме них никого не было, придвинулся к Сержу и зашептал ему на ухо:

– Есть у меня знакомый траппер, из местных, он говорит, можно. Он говорит, пару раз сам пробирался туда, на свой страх и риск, и заглядывал за край, прямо в эту, в Брешь, туды ее в качель. За, как ты ее называешь, Стену Неведения. Так что, все можно, если осторожно.

– И что он там увидел?

– Вот у него и спроси.

– Кто такой? Познакомишь меня с ним?

– Конечно. Но у меня есть условие.

– Какое еще?

– В любом случае, при любом раскладе я иду с тобой.

– Ладно, давай спать. Завтра поговорим, на свежую голову.

На свежую голову, да... Где ее взять, свежую-то?

Сколько себя помнил, он всегда был уверенным в своих силах, – до тех пор, пока не произошла эта история со Стеллой. И не возникла ситуация, на которую он не мог воздействовать никак. То есть, его влекло течением, куда-то – неведомо куда, и выгрести к берегу не представлялось возможным. Приходилось признать, что мир его дал трещину, все планы посыпались, от него больше ничего не зависело. Или все же зависело? Надо как-то уж выяснить этот вопрос. Ведь если он не может помочь себе самому, как сможет помочь любимому человеку? Да, кстати, и нет у него теперь никого. Так кто же он такой есть, и что это за мир, в котором он живет?

Неужели нельзя жить, сберегая себя и свою любовь, и не поступаться при этом принципами? Он думал – можно, он так и жил, был уверен в этом. И вдруг – нет! Все не так. Может, принципы он выбрал себе не те? Любовь для него, получается, значит куда больше, чем он предполагал? Но какая любовь? Где она, его любовь? Он прежде многому не придавал значения, над многим не задумывался, оказалось – зря. Оказалось, следовало. Оказалось, только это и важно. Но откуда ему было знать, что важно? Этому в школе не учат.

Он думал о Томе. В который раз, думал снова и снова. Почему ему прежде казалось, что ее любви недостаточно? Потому что она всегда была рядом? Чего ему не хватало? Непредсказуемости? Волнения? Смуты? И что теперь? А теперь он без нее тосковал. Просто погибал. Однако же и понимал, что стоит им оказаться вместе, его снова куда-нибудь потянет. На сторону, где неизведанная страсть. А сторон много, только поворачивайся. Выходит, он обречен уходить и возвращаться. То есть, в этом, должно быть, и кроется элемент его неуверенности в себе. Сможет – не сможет, устоит – не устоит. Искушений много, искушения повсюду, и как понять, для чего они, для испытания или же для наслаждения? Жизнь, это череда испытаний, или же цепь наслаждений, и чем она должна наполняться, тем или другим? Для чего жизнь дана, как прожить ее правильно? Что значит – правильно?

Обычно, он гнал воспоминания прочь, старался не рефлексировать слишком усердно, раз уж нельзя избавиться от терзаний памяти, от мук совести вовсе, потому что на войне самокопание и зацикленность на прошлом – это верная гибель. Здесь надо все же внимательней смотреть вокруг себя. Замечать мелочи, изменения обстановки, мгновения противостояния, от которых зависит твоя жизнь. Но воевать приходилось вахтенным способом, неделя через неделю, и для грез и реминисценций тоже находилось время. Ночью, в казарме, на койке, лежа с открытыми глазами. Или закрытыми, словно с открытыми. А, к черту! Надо постараться уснуть, пока снотворное еще действует и не сильно себя накрутил.

Серж снял куртку и бросил ее на табурет в ногах кровати. В кармане зашелестела бумага, и тогда он вспомнил про непрочитанное письмо. Голубой конверт. Он достал его из кармана и отошел ближе к ночнику, чтобы прочесть, если есть что. Вскрыл пакет вдруг задрожавшей рукой, достал листок – пахнуло слабым запахом земляники. Почему земляника? Развернул. Несколько слов, написанных тем же, что на конверте, косым, летящим почерком: « Гостиница, комната 35, приходи, жду». От кого? Кто это? Может, Тома? Как ни странно, ее почерка он тоже не знал. Да и откуда? Они никогда не переписывались, лишь перезванивались. Сердце в груди неожиданно взорвалось, и рванулось, и ломанулось куда-то в бешеном ритме. Возможность и вероятность отшибли все другие соображения. Предположения маленькая лампадка освещала мрак пустоты.

Он схватил куртку и заторопился на выход.

– Ты куда собрался? – подняв голову от подушки, поинтересовался чуткий Тагазимула.

– В разведку, – бросил на ходу Серж. – Сегодня без тебя, ладно?

Дверь номера 35 оказалась не заперта, Серж нажал на ручку и вошел, держа в левой руке, как пропуск, письмо. Ну, ну же! Комната пребывала в полумраке, освещаемая лишь лампой на тумбочке в дальнем углу, у окна, за довольно широкой кроватью, на которой, укрывая подушку спутанной медью волос, возлежала Фаня Данунахер. Покрывало, под которым женщина прятала свое тело, словно специально было подобрано в тон ее волос, от этой жаркой комбинации весь объем помещения медленно и густо тлел и плавился, переполняясь желто-медным колоритом, точно чан свежесваренным абрикосовым вареньем. Фаня, конечно! Кто же еще? Как он мог подумать? Как мог купиться! Серж почувствовал, что из груди схлынуло, ушло, как вода в дыру, переполнявшее его возбуждение, и на высвободившемся месте образовалась пустота, причем такая жестокая, что его зашатало. Все, что хотел сказать, что жаждал услышать, все кануло в ту пустоту – без отклика, без эхо. И душа его следом, туда же, ухнула...

Видя его состояние, и разочарование, и нежелание, Фаня откинула одеяло, и выпорхнула прямо к нему. Нагая, лишь волосы, как у Марии Магдалены, прикрывали ее тело. Взяла его за руки, заглянула в глаза.

– Ты не рад мне? Ожидал увидеть другую?

– Сам не знаю.

– Почему ты меня не хочешь?

– При чем здесь? Я просто хотел измениться. Хотел стать другим, вот и все.

– Да ну нахер! Зачем тебе это?

– Чтобы стать достойным любви.

– Для этого нужно переродиться, ты знаешь это? А где же она, твоя любовь? Что она о тебе думает?

– Она в прошедшем времени.