Фантастика 2026-158 - Максим Арх

место на затылке. Он морщился и шипел сквозь зубы при этом, видимо, была там шишка, и было больно. А потом он перестал массировать голову и неожиданно заплакал. Он плакал, сотрясаясь в рыданиях, изредка по-волчьи подвывая, и бился головой о ствол, не чувствуя боли, или же, наоборот, стремясь к ней. Очевидно, что плакал он не от ушиба, и не от обиды, что так с ним поступили, а совсем по другой причине. Слезы текли по поросшим рыжей щетиной щекам и седенькому подбородку на грудь, рисуя на бушлате две симметричные полосы. При этом слезы каким-то образом попадали еще и на его косматые брови, рассаживаясь рядами на длинных пегих волосинках, как, бывает, капли росы нанизываются на травинку. Он периодически отирал лицо изнанкой шапки, но слезы снова накапливались и все текли, текли. В конце концов, он все же успокоился, долго сидел, о чем-то думая, или просто застыв в темноте сознания, и все шмыгал носом.

– Возьми вот, закури, – Серж протянул ему сигарету, дал прикурить. Они все закурили. После нескольких глубоких, до обморока, затяжек, Макар, наконец, заговорил.

– Стеклянная бабочка, – сказал он. – Проклятая стеклянная бабочка. Все началось с нее.

– При чем здесь бабочка? Ты у нас что, энтомолог?

– Энто я, по всей видимости, и есть. Прошлым летом, бродя вдоль Харь-Бири, ниже Аврамовки по течению, в тех местах приблизительно, где ты, Толян, медведя завалил тогда, нашел я на берегу бабочку. На кусте жимолости сидела. Странная, необычная, я таких отродясь, сколько живу в этих местах, не видел. Вся прозрачная, точно сделана из тонких стеклянных пластинок, с прожилками внутри, и едва-едва голубенькая. Я поэтому так ее и назвал – стеклянная, хотя на самом деле это только видимость такая. Я обычно живности не трогаю, кроме, соответственно, добычи, ну, идет и идет, летит и летит, а тут, словно что меня дернуло, руку подставил, а она, бабочка, значит, мне на палец и перескочила. Не побоялась, нет! Сидит, крылышками легко поводит туда-сюда, да на меня глядит. Глаза большие, два зеркальных шара, в них, в каждом, я сам да небо отражаемся. Не боится, опять же, видно, что ей хорошо, ну и у меня, естественно, душа возрадовалась. Вот и решил я тогда взять бабочку с собой, Даньке показать.

– И что?

– Ну, что, епт? Принес ее домой, показал сыну. Она, бабочка то есть, так же легко к нему пошла, как ко мне перед тем. Данька, понятно, был в восторге! Он с этой бабочкой потом все лето носился, целыми днями не расставался. И ночью она на спинке кровати у него сидела. Я потом заметил, что эта насекомая в темноте слабо светится, голубым, как маленький ночничок. А когда пришла осень, в аккурат накануне холодов, она улетела. Мы все это видели, как бабочка слетела с Данькиного плеча, где сидела обычно, зависла на немного перед его лицом, потом взмыла вверх, сделала круг над домом, и унеслась прочь, пропала, растворилась в воздухе. Стала она за лето раза в два больше, к слову, то есть выросла. Хотя, чем питалась, что она ела, и ела ли что-то, мы так и не поняли. Данька все ждал, что подруга вернется, ведь он считал ее таковой, думал, что подружились. Он тогда целыми днями сидел во дворе, задравши голову к небу, высматривал ее, но нет, она не вернулась.

Сын затосковал сильно, даже спать не мог, а потом заболел. Сильно заболел. Как, говорят, от любви неразделенной страдают. Сам-то я не знаю такого, но – говорят. День ото дня он все больше бледнел, и как-то хирел, истончался. Есть совсем перестал. Жена, Лиданя, все допытывалась у него, мол, скажи, что болит у тебя? Молчит. Что нужно? Скажи, мол, мы все сделаем – все одно молчит. Мы всполошились, отвезли его в госпиталь. У нас-то тут больницы нормальной нет, только фершальско-акушерский пункт, понарошку, поэтому к военным. Его взяли, да, положили в стационар, а как лечить, не знают. Не было, говорят, пренцендента.

– Прецедента...

– Ну, да, его. Не было. Он и у них там тоже все бледнел, бледнел и постепенно прозрачным каким-то становился, точно его кто со свету стирает, как рисунок со стекла. Я когда его в последний раз видел, он уже прозрачным был, совсем, одни глаза и пижама. Подушка сквозь него просвечивала, и петелька на изнанке ворота. Не волнуйся, говорит, папа, все хорошо. Он мне говорит. Не волнуйся, епт!

– А медики что?

– Стеклянная болезнь, говорят. Неведомой этимологии. В учебниках описана, но в наших краях первый такой случай. Не лечится.

– И тогда ты решил попытать счастья здесь?

– А что мне оставалось, епт? Я тут бывал и раньше, все эти рассказы слышал, наизусть их знаю. Место-то древнее. Не может быть, думаю, чтобы пустышка была. Ведь в прошлые времена толк во многих вещах знали, в том числе, и в колдовстве.

– И скольких ты человек через Лабиринт прогнал?

– Да никого я не гонял еще. Но видел, на моих глазах было, как один сталкер вошел в него. Мне, говорит, все похеру! Похеру ему! Ну, вошел, епт!

– А дальше?

– И не вышел. Лабиринт его не выпустил. Он повернулся, назад идти, а не может, там стена стоит. Вот, опять же, стеклянная. Стоит, не пускает. Я ему говорю, ты попробуй тогда до центра пройти, может, после этого тебя отпустит. Он пошел. Но не дошел до конца. Стал камни разбирать, да видимо что-то не туда поставил, или наступил, куда не следовало, и как-то враз пропал. Как ветром сдуло, только шапка по земле покатилась. Она и теперь там лежит, я видел.

– Когда же это было?

– Месяц, полтора назад. Снега еще выпало чуть, мы сюда по чернотропу шли.

– Погоди, погоди, так что же ты хотел-то? А если бы я прошел до центра, до алтарного камня?

– Дошел бы, и хорошо, твоя удача. Проси, значит, у Лабиринта, что пожелаешь. Может, он тебя еще бы и отблагодарил, за то, что ты его настроил.

– А ты?

– А я бы следом пошел, и попросил бы, чтобы он Даньку вылечил и вернул. Под залог собственной жизни. Это же я во всем виноват, я ту бабочку проклятую домой принес...

– Ну, так и шел бы сам разбирать завалы!

– А если неудачно? У меня ведь