Дни Киберабада - Йен Макдональд

– Кайл? – раздался мамин голос. Он замер в постели. – Прости меня. Я очень расстроилась. Я наговорила всякого, чего не должна была. Ты поступил плохо, но мы с отцом все же решили, пусть у тебя будет это.

Что-то легло возле его щеки. Когда дверь закрылась, Кайл включил свет. Мир снова мог вращаться. Все наладится. Он разорвал упаковку из пузырчатого пластика. Внутри, свернувшись, словно манящий палец или буква арабского алфавита, лежал лайтхёк. А наутро первым делом, еще до школы и завтрака (разве что пилигримы были первее него и уже спустились к реке), Кайл поднялся на крышу «Гайз Плейс», прикрепил хёк за ухом, натянул перчатку-наладонник и отправился в полет над солнечными фермами, водонапорными башнями, кранами, строительными вертолетами и облаками, устремляясь ввысь в мир Салима.

Пылевой убийца

В детстве ко мне в комнату прибегала стальная обезьяна. Айя[39] укладывала меня спать рано, потому как растущему ребенку нужен сон, много-много сна. Я ненавидела спать. За узорчатой каменной перегородкой джали[40] на моей веранде мир полнился жизнью, которую не хотелось пропускать. Айя выставляла надзирателей, но стальная обезьяна была одним из моих роботов-охранников, а потому для них оставалась невидимой. Я лежала на боку, укутанная теплом ароматных сумерек, – сперва над оградой балкона показывалась маленькая голова, затем я различала одну руку, потом вторую, а затем уже обезьянку целиком. Целую минуту она сидела на перилах, а потом соскальзывала в ночные тени, заполнявшие мою комнату. Когда глаза привыкали к темноте, я видела, как она наблюдает за мной, поворачивая голову из стороны в сторону. Обезьянка была симпатичной: металлический корпус отполировали до такой степени, что на ощупь он был мягкий, как кожа, – стоило роботу подойти поближе, я просовывала руку между антикомариных сеток и гладила его. Еще на нем выгравировали символ моей семьи, модель и серийный номер. Стальная обезьянка была не столь умной, как ее живые собратья, что цапались и дрались на крышах, но достаточно сообразительной, чтобы карабкаться по выступам, башням и резным стенам Дворца Джодхры и охотиться на роботов-убийц, посланных Азадами. Поутру роботы-обезьяны выстраивались на выступах и крышах с поднятыми солнечными капюшонами, и тогда они напоминали богов и демонов, среди статуй которых рассаживались, отдавая приветствие солнцу.

Свою жизнь никогда не считаешь особенной. Это просто твоя жизнь, твой мир, даже если живешь во дворце раджпутов и от безжалостной семьи соперников тебя защищают механические обезьяны. Даже когда ты оружие.

В этих двух словах мои воспоминания об отце: его лицо, как марварская луна[41], заполняет все мое поле зрения, губы полные и красные, как спелый гранат, он говорит мне: «Падмини, ты – оружие. Орудие нашей мести Азадам». Лицо матери при этом не появляется: я никогда ее не знала. Она жила на закрытой женской половине зенаны[42]. Из женщин я видела только свою айю – сумасшедшую Харпал, которая каждое утро выпивала стакан своей собственной, еще теплой мочи. Все остальные вокруг были мужчинами. Ну и еще был наш управляющий – хидмутгар[43] Хир. Не мужчина и не женщина – иной. Ньют. В общем, как я говорила, твоя жизнь всегда кажется тебе нормальной.

Каждую ночь робот-обезьяна приходил наблюдать за мной и вращал головой в одну и в другую сторону. Как-то ночью он выскользнул из комнаты на своих маленьких пластиковых лапках, а я выбралась из кровати, окруженной сетками, и направилась за ним прямо в шелковой пижаме. Робот скакнул на балкон, а оттуда в два прыжка оказался на лозе, что тянулась вокруг моего окна. В свете полной луны его глаза блестели. Обеими руками я схватилась за прочные сплетения лоз толщиной с мое бедро и полезла следом. Зачем я карабкалась за стальной мартышкой? Может, все дело было в том, как лунный свет играл на ее титановом корпусе. Или потому, что все происходило во время великого фестиваля воздушных змеев, когда мы запускаем огромного змея в форме человека с хвостом птицы и распростертыми крыльями вместо рук. Отец соблюдал ритуалы и традиции всех фестивалей, всех пиршеств богов. Вот что отличало нас от и делало лучше Азадов. Тот мужчина с крыльями вместо рук, парящий в небе над двором перед моими покоями, на чьем лице играло солнце, видел дальше и выше, чем я, единственная дочь Джодхра, когда-либо сумела бы. В свете луны я карабкалась по лозе во дворе нашего дворца, словно одно из тех существ, что появлялись в сказках айи о богах и демонах. Стальная обезьяна показывала дорогу, скача с балкона на балкон, пробегая по выступам и барельефам с изображением героев легенд и полногрудых апсар[44]. Я не задумывалась о том, как высоко нахожусь. Я чувствовала себя столь же легкой и лучезарной, как человек-птица. Наконец обезьянка замерла на парапете под светом звезд и поманила меня лапой. Я подтянулась и выбралась на крышу. Мгновенно армия механических обезьян возникла передо мной, как войско Ханумана[45]. Блеснул металл: роботы выставили оружие – трубки для метания игл, обработанных смертельным нейротоксином. Семья всегда отдавала предпочтение ядам. Я подняла руку, и, уловив химию моего тела, они отступили – все, кроме моего проводника. Он скакал и прыгал передо мной. Я ступала босиком по залитому лунным светом миру куполов и башен, каждый шаг приближал меня к янтарному подсвеченному небу над городом за пределами дворца. Для невежд по ту сторону наш дворец выглядел как фасад с окнами, эркерами и джарокха[46], но все было не так на самом деле. Я вскарабкалась по ступеням, идущим за фасадом, на самую вершину – самый высокий балкон. Из груди вырвался вздох. Передо мной распростерся великий Джайпур – залитый светом фонарей и пульсирующим неоном улей красных, белых и мигающих желтых огней, гудящих вдоль базара Джохан. С деревьев свисали мириады лампочек, словно звезды упали с ночного неба; вывески магазинов сверкали бьющей по глазам иллюминацией; мерцание тиви-экранов потоком стекало по стенам Старого города. И все это отражалось в черных водах, плещущихся во рву, что мой отец выкопал вокруг дворца. И это во время засухи.

С улицы доносился шум: машины, сотни мелодий, тысячи голосов. Меня покачивало на моем высоком пьедестале, но страшно не было. Ноги́ касалось что-то мягкое – моя стальная мартышка прижималась ко мне, цепляясь за теплый розовый камень пластиковыми пальцами. Я рыскала