Упал намоченный - taramans

— Нет, не здесь! — буркнула та, — Тут такой переполох стоял, шум до небес. Столько вашего начальства набежало! С нашими ругались, ругались, но определились, что пострадавшим у нас первую помощь окажут и в вашу медсанчасть на лечение. Там тяжелых больше не было: у кого перелом — в гипс; ссадины, ушибы, рассечения — подштопать, подмазать, замотать и отдать.

«Прячут, значит. Но оно и понятно: такой „косяк“ с этим СИЗО получился — что ты! Там наверняка кипиш до небес. Москва сейчас будет разборки устраивать и крайних искать, а местное начальство — стрелочников назначать. И лишним обо всем этом „гембеле“ знать совсем необязательно!».

— А вот еще… — тихонько попытался…

— Все, цыц! Любопытный какой… И чего я так с тобой… Язык — как помело, а ведь раньше не замечалось, — ворчала про себя женщина.

— Это потому, что я обаятельный, — буркнул Васильев.

Медсестра замерла, подняла голову от журналов и вдруг расхохоталась:

— Ой, не могу… Ну, насмешил! Ты себя в зеркале видел, обаятельный? — потом осеклась, поняв, что сболтнула лишнего, и уже всерьез рассердилась, — Или ты сейчас спишь, или я тебя… Снова в палату закачу!

— Все, все, все… Уже сплю! Совсем сплю. Даже похрапывать начинаю…

Чуть развернувшись к стене, сделав вид, что спит, Васильев продолжил «осмотр» тела.

«Нет, ну легко же отделался! Синяки, ушибы, шишки и ссадины — это вообще мелочь, за неделю все сойдет. Что у нас на левом боку? Х-м-м… Похоже, что просто порез. Глубокий, правда, но — порез. Проникающего нет, это — гуд! Вот же сучок мелкий, чуть не пропорол меня. Интересно, а я его „обнулил“ или как? Хотелось бы, чтобы да, а то такие озлобленные поганцы… Лишние они в жизни общества. М-да… Привык уже в своих снах решать такие проблемы радикально — шлеп в башку пулю, и нет проблем. Или там — шашкой по „бестолковке“. Здесь же… Не поймут-с! Общество, пусть и не дошло до „полной толерантности“ к преступникам, но уверенно движется по этому пути. А институт необходимой обороны при Союзе — это как тот суслик из фильма: он вроде бы есть, но его все равно, что и нет. Да уж… Придется как-то смирять „души прекрасные порывы“. Может, права Алла Дмитриевна, которая считает, что у меня профдеформация началась — решать все подобные проблемы с помощью оружия?».

Продолжил изучение тела, путем его ощупывания. Морда лица… Сплошь вздувшаяся подушка, где отдельные черты не слишком-то выделяются.

«Краса-а-а-вец! Квазимодо — слащавый, прилизанный метросексуал в сравнении со мной. Еще и этот мудак Гуинплена пытался из меня сделать. Нос… Совсем пичалька! Сразу вспоминаются строки поэта: 'Ах ты, русская дорога, семь загибов на версту!».

В памяти Васильева имелись сведения: до последнего случая нос парню ломали трижды. Первый раз — еще в восьмом классе школы. Есть такая русская забава — школа на школу или район на район. Хоть Серега и не был законченным хулиганом, но «бытие определяет сознание» и стыдно было перед приятелями, если те шли на драку, а ты, по какой-то причине — нет. Стыдно и не хотелось статус «правильного пацана» ронять. Статус — дело такое, уронить его несложно, а вот восстановить…

Потом, уже учась в физкультурном техникуме… Свердловск, он же — Ёбург, город в большой степени рабочий. А у русского рабочего люда и их отпрысков — все те же забавы и времяпрепровождение в чести. И здесь учащиеся техникума были изрядным раздражителем. Во-первых, чужие, приезжие; во-вторых — «а ты чё, сильный, да? а чё такой дерзкий?»; в-третьих… Опять же — привычно — девчонки в техникуме учились крепкие, здоровые, фигуристые и привлекательные. Значит — что? Правильно — надо отвадить местных лезть к нам в общагу. Все логично!

А потом та самая СМЧМ и взводный, как фанат спортивно-боевых упражнений. Рукомашество и дрыгоножество, ага. «Пятак» тебе разбили? Тьфу ты, нашел из-за чего расстраиваться. Губы в лепешку? Заживут через пару дней. Ухо сломали? А ты ему тоже сломай!

В итоге… Сейчас уже четвертый перелом хрящей носа. Тенденция, однако.

«Хотя и привыкать почему-то не хочется!».

Шрам-то на лице он, пусть и не сразу, и не полностью, но сведет. А ведь… Шрам этот был и в жизни Сергея Васильева, того, который из второй папки на рабочем столе. Первые несколько лет после армии шрам изрядно мешал парню. Что-то с мимикой было не так: отметина шла от левого угла рта и тянулась почти до виска. Приметная физиономия, что и говорить. И улыбка получалась до того пакостной, издевательской и даже где-то скабрезной, что ли… До того, что Васильев старался поменьше улыбаться. Опять же, если человек вынужденно не улыбается, то это не может не отразиться на его характере, не так ли?

После шести часов утра — а Васильев видел часы на стене — в отделении затеплилась жизнь. Зашаркала шваброй по полу санитарка; вышел из ординаторской заспанный, но не выспавшийся доктор, прошоркал шлепанцами в сторону туалета; встрепенулась постовая медсестра, потащила куда-то стопку книг и журналов.

«Надо в хирургию проситься. В смысле — в отделение. Это же, насколько я понимаю, реанимация? Так вот — не хрен тут делать, место суетное и совсем невеселое. Насмотришься тут, блин!».

У Васильева-старого опыт был, и опыт этот был богатый. Больше «тридцатника» в милиции — не хухры-мухры, насмотрелся разного. Да и самому полежать в больницах и госпиталях пришлось не раз, тоже опыт.

Ближе к восьми часам отделение начало наполняться персоналом. Пробежалась стайка женщин разного возраста, прошли степенно несколько мужчин. Все с профессиональным любопытством косились на лежащего на кровати Сергея. Но вопрос задал только один — лет сорока на вид, с характерным взглядом опытного живодера:

— Зиночка! А чего это у нас боец здесь прохлаждается?

Медсестра негромко — не разобрать — что-то забубнила на ухо «любопытному». Тот выслушал, кивая, подытожил:

— Бабка, значит… Этого следовало ожидать. Я ведь говорил Семенченко…

И пошел по коридору дальше.

— Главный ваш? — шепотом поинтересовался Васильев.

— А? Ах да… Завотделением, — машинально кивнула постовая медсестра «Зиночка», — Опытнейший хирург. Скольких он с того света вытащил — не перечесть.

— Серье-е-езный дядя! — поддакнул Серега.

— Угу… Строгий, правда, жуть!

Потом его кровать потянули назад в палату, что донельзя огорчило Васильева: какой-никакой, но «движ» в коридоре был, а в палате? Лежи себе, в потолок пялься. А