Блистательные - Стивен Бакстер

далеки, чтобы их можно было разглядеть. Астероиды скользили мимо ее поверхности, искрясь от выстрелов. Поверхность глыбы покрылась рябью, отверстия расширились, как растягивающиеся рты, и из них хлынули новые корабли ксили, ночные истребители, похожие на стремительных птиц, чьи крылья неуверенно раскрывались.

Но из Скалы вырвался новый поток огня, ослепительный град бело-голубых искр, которые ударили в поверхность самой глыбы. Люка знал, что это был огонь монопольной пушки, и эти бело-голубые искры были точечными дефектами в пространстве-времени. Летательный аппарат ксили, вылетевший из рафинадной глыбы, попытался расправить крылья. Но синие искры вонзились в них. Один из ночных истребителей потерял управление и рухнул обратно на поверхность глыбы.

Эти несколько секунд минимального сближения были сутью боя, его главной целью. Монопольные заряды, точечные дефекты, могли проделать дыру в крыле ночного истребителя или в поверхности рафинадной глыбы. Но для их попадания нужно было подобраться достаточно близко. И нужно было поражать корабли ксили, когда они были уязвимы, а это означало, что всего через несколько секунд или мгновений после того, как ночные истребители появились из укрытий рафинадной глыбы, когда они были медлительны, неповоротливы, как птенцы, вылетающие из гнезда. Вот почему вы должны были подобраться так близко к такой глыбе, несмотря на яростный огонь, и вы должны были использовать драгоценные секунды для наименьшего сближения, насколько это было возможно, а затем попытаться выбраться до того, как ксили соберут свое превосходящее оружие. Вот почему Люка был здесь; вот почему так много людей кричало и умирало вокруг него.

Люка почувствовал, как в нем поднимается ненависть, ненависть к ксили и к тому, что они сделали с человечеством, к смертям и боли, которые они причинили, к огромному искажению человеческих судеб. И когда оружие людей проделало дыры в укреплениях ксили, он издал дикий крик, полный отвращения и триумфа.

Но теперь кто-то стоял над ним, скрытый тенью от грани рафинадной глыбы.

— Бейла? Тиил?

Тяжелая рука протянулась вниз, схватила Люку за скафандр и вытащила наверх. Его понесло по поверхности, на негнущихся конечностях, с поразительной скоростью и эффективностью. Небо над ним, все еще переполненное конфликтами, качалось.

Его швырнуло в яму в земле. Он упал из-за низкой гравитации и приземлился в темноте на груду тел, переплетение конечностей. Раненые были закутаны в медицинские накидки, но многие из них светились ярко-синим, цветом смерти, так что это помещение в камне было наполнено жуткими электрически-синими тенями.

За Люкой хлынули новые тела, падая на него сверху. Вход в туннель закрылся, закрывая поле боя. На секунду воцарилась тишина. Люка извивался, пытаясь выбраться из-под груды тел.

Затем послышался топот. Ощущение было такое, будто кто-то огромным сапогом обрушился на астероид. Людей, находившихся в камере, подбросило вверх, отбросило назад, встряхнуло. Сквозь слои грязи в туннель просочились лучи яркого белого света. Люка обнаружил, что катается по земле, пинаясь и нанося удары кулаками. Не обращая внимания на боль в плече, он отбивался кулаками и ногами, пока не обнаружил, что забился в угол между стеной и полом. Он прижал колени к груди, превратив себя в маленький твердый валун.

Грохот продолжался. Он чувствовал это всем своим существом. Он закрыл глаза. Он попытался вспомнить город, в котором родился, и где присоединился к своим первым братьям по группе. Это было открытое место с парками и разрушенными куполами кваксов. По утрам он все бежал и бежал, его плащ развевался вокруг ног, росистая трава колола босые ступни. Он никогда не был более живым — и уж точно более, чем сейчас, запертый в этом скафандре в яме под содрогающейся землей.

Он съежился, мечтая о Земле. Возможно, если бы он порылся поглубже в себе, то нашел бы безопасное место для жизни, в своей памяти, в безопасности от этой войны. Но все равно, когда он вспоминал росу на траве, он все сильнее и сильнее топал ногами. Люка. Начинающий Люка.

Он никогда этого не понимал.

О, логически он знал о бесконечных войнах в сердце Галактики, о безжалостных смертях, о детях, брошенных в огонь. Но он никогда не понимал этого на глубинном, человеческом уровне. Так много человеческих тел, — подумал он, — похоронено в таких же бессмысленных скалах, как эта, или разбросано по космосу, как будто сам диск Галактики прогнил от наших трупов. Там они ждут, пока к ним не присоединится последнее поколение, падая, как искры, в темноту.

Люка.

Он попытался вспомнить свои амбиции, что он чувствовал раньше, когда война была увлекательным упражнением в логистике и идеологии, источником бесконечных карьерных возможностей для талантливых молодых комиссаров. Как он мог быть настолько ослеплен подобными фантазиями?

Это было похоже на то, как если бы совершалось великое преступление, скрытое от посторонних глаз. Независимо от того, выиграют люди эту войну или нет, ничто уже не будет прежним — ничто не сможет компенсировать безжалостное зло, творящееся здесь. Мы как те несчастные дети на Новой Земле, вынужденные совершать зверства против тех, кого они любят, — подумал он. Мы не можем вернуться назад. Только не после того, что мы здесь натворили.

Люка. Люка… Люка. Ты жив, нравится тебе это или нет. Посмотри на меня, начинающий.

Неохотно сбросив остатки своего кокона воспоминаний о травянисто-зеленом, он открыл глаза. Он все еще находился в земляной камере. Света не было, только тусклое свечение медицинских накидок. Ничто не двигалось; все были неподвижны. Но тут он понял, что топот прекратился.

И вот перед ним проплыла виртуальная голова Доло, расплывчатый шар из пикселей, светящийся в темноте.

— Я в могиле, — сказал Люка.

— Пожалуйста, начинающий, поменьше мелодрамы. Военно-космический флот знает, что вы здесь. Они уже в пути, чтобы откопать вас.

— Тиил…

— Мертва. Как и Бейла, наша религиозная противница доктрин. — Доло назвал еще имена, всех, кого Люка смог вспомнить из тех подразделений, с которыми он встречался. — Все мертвы, кроме вас.

Тиил была мертва. Он попытался вспомнить свои чувства к ней, ту особенную тоскливую любовь, на которую она отвечала взаимностью на каком-то уровне, которого он никогда не понимал. Всего несколько часов назад, думал он,