Фантастика 2026-158 - Максим Арх

белого снега – внизу. Вот странность, обычно все наоборот, безукоризненность и ясное серебро там, наверху, темный осадок внизу. Теперь кажется, что тогда, в прошлом, снег только таким и был – чистым до голубизны. Кажется, или был? Да был же, был! Все, что прошло сквозь фильтр памяти, очистилось от наносного, от грязи и скверны.

Память чиста. Как лист бумаги со словами присяги.

Как эта палата, где теперь и он, и девушка, и дома в снегу.

Где нет никого, где стерильность и пустота.

Кто может убедить его, что это не реальность? Что не это – реальность? Тогда – что это?

Резкий горький запах дыма пробирает, как нашатырь. Но как же он приятен, Господи! Как сладок. Черные ветви деревьев, четкие, как трещины на эмали, как кракелюры. Сорока стрекочет, вертя хвостом на высокой ветке. Еще одна, поодаль, откликается, вторит.

Там девушка живет... Там.

Все там, там... Здесь ничего этого нет. И быть не может, потому что не может быть.

Девушка живет. Там. Где нет его, и уже никогда не будет.

Я знаю, что давно она меня не ждет... А чего ей ждать-то меня? Бесполезно. Все напрасно. И все правильно. Не стоит тратить время на бесплодные ожидания. Жить надо здесь и сейчас, пока есть возможность, пока у истории имеется продолжение. Любить. И не вчерашний мираж любить, заблудившийся в зеркалах, а кого-то теплого, кто обнимет и согреет, кто подарит дыхание, раскроет сердце и растворит в нежности.

Но между ней и мной метель, метель метет... Метель метет. Метель без конца. Заметает, заносит пути, стирает память.

Пути заметены давным-давно, а вот за память еще можно побороться.

Снег, сон, смерть. Буква С определяет все, состояние души и тела, жизнь и все, что случилось вместо нее.

Песня, которую он слышал когда-то, так неизмеримо давно, все крутилась и крутилась в его голове. Почему-то озвучивалась голосом Тамары, хотя он никогда не слыхал, чтобы она ее пела. Теперь вот поет, для него, про себя. Но так, видимо, должно быть, именно эта песня, и только ее голосом.

Душа разрывалась, как лист бумаги. Тот, с текстом присяги. С таким же треском, и так же необратимо. И медленно, нескончаемо. Хр-р-р-р... Это такая мука, Господи! За что ты меня ей утяжелил?

Проверяешь, Господи? Ты знаешь, я знаю: бумагу можно порвать, присягу должно исполнить. Так что, проверяй... И будет тебе удивление. Потом. Но пока тоска разъедает изнутри, как ржавчина. Как щелочь. Как царская водка.

Хорошо, хорошо... Знаю, за что, знаю! Но мука-то от этого не меньше. А, Господи? Никак не меньше.

Но если ты говоришь: так надо – Сергей Сергеевич к твоим услугам.

В муке твоей... своей, обрету покой и утешение.

Но, Господи, подари хоть лучик надежды! А? Искру, Господи, одну лишь искру! И тогда я готов вынести все, что заслужил.

Но ведь темно, темно... Невзирая на снег перед глазами. Это ты так придумал, чтобы он был черным? Затейник ты...

А ты знаешь, Господи, они все тут думают, что я пьян? Да, я пьян... Ха! Глупцы! Никогда прежде я не чувствовал так чутко, не мыслил так четко, не формулировал так ясно, как теперь, – как ясен, светел и чист образ девушки на том, дальнем берегу моей жизни... От которого отчалил давным-давно, и, похоже, надолго...

За белою рекой...

Река скованна льдом, но ее не перейти. Тут нет переправы. Потому что это странный лед, он сам движется, скользит быстрей воды, он уносит, не отпускает. Он проваливается – не держит.

Пусть думают, что я пьян, пусть продолжают так думать. Никто не должен мешать слушать песню. И подпевать ей.

Прошло немало лет, но не прошла любовь... Любовь...

Странное состояние, необычное сочетание – ты пьяный снаружи, и трезвый внутри... Господи, если б я не знал, что дар от тебя, сказал бы, что это воистину дьявольское изобретение.

За белою рекой дома стоят в снегу... Кто прав, кто виноват, никто не разберет... Метель, метель метет...

А вот скажи еще, Господи, как ты сам можешь быть уверен, что прав? Как?!

Прости, Господи! Если ты здесь, и слышишь – прости. Сомнения мои от моих страданий, а вообще я ни разу не усомнился в тебе и в делах твоих. В душе я тверд так, что самому больно. Снаружи не то же, что внутри.

Мы все в деснице твоей, Господи. И в твоей матрице.

Нет, совсем не портуна оказалась к их услугам. Это был совсем другой способ преодоления пространства, с которым Сан Санычу и прежде доводилось встречаться. И хоть понимания, как это возможно, по-прежнему не было, но и особого удивления он тоже уже не испытывал.

Проход был довольно тесным, переход по нему – коротким.

Молодцам пришлось отстать. Они шли на шаг позади, к плечу плечо, громыхали сапогами в унисон, сверлили спину оранжевыми теперь глазищами, острыми, как пики, взорами сторожили каждое его движение. Бдили.

Раз-два, раз-два.

Узкий, как труба коллектора, ход, округлые стены, рассеянный сумрачный свет. Переход из ниоткуда в никуда. У Сан Саныча закралась мысль, что вся вселенная пронизана подобными кротовыми норами. Хотя, за вселенную он не поручится, не везде еще побывал.

Коронзон, засунув руки в карманы брюк, интенсивно двигая плечами при каждом шаге, точно паровоз поршнями, чесал впереди. Хилял, как должно звучать на его же жаргоне. Дать бы ему, подумал Сан Саныч, пинка под зад! Вот уж удовольствие! Он соблазнился возможностью, даже мышцы напряглись и сладко заныли, предвкушая движение, однако – сдержался. Ну, пнешь ты его, дальше-то что? – спросил он себя. И урезонил: еще не время.

Коронзон, будто прочитав его мысли, оглянулся на ходу и нагло ухмыльнулся. Мол, мечтай, мечтай! Не вредно!

Нет, решил Сан Саныч, тумаков ему, тумаков! Чтобы мозги встали на место. Если там есть, чему вставать.

Так, шествуя неведомо куда, подполковник Доманский развлекался мелкой мстительной мыслишкой. Но главная дума томилась в его голове глубже, жужжала подспудно, исключая стороннее несанкционированное прочтение. Никак он не мог понять, чего же на самом деле добивается от него дон Севрюха? Согласиться, что весь сыр-бор, все проникновения, посещения и похищения затеяны лишь для того, чтобы решить вопросы крови, его или Сержа? Ну, это не серьезно. Мелкотемье какое-то. Но что тогда? Севрюха – серьезный и самый могущественный в Лимбонго человек, он ничего просто так делать не станет. Как, кстати, и товарищ Берия. Вообще говоря, выходить на такой уровень, в его