Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

Невольно сглотнув, я зашёл подкрепиться – сосисочки звали меня и влекли неудержимо. Натуральные! Свежие! Пахнут! Расплатившись, устроился у окна – и вкусил. Розовая сочная мякоть идеально сочлась с белокочанной вязью и ломтиком «Дарницкого».

Я усмехнулся, жуя. Юность – всего лишь продлённое детство, а какая у ребёнка, по малолетству не отягощённого духовными потребностями, высшая радость и благодать? Правильно, вкусная еда…

– Вы позволите? – дребезжащий голос опал шуршащими жёлтыми листьями.

Сухонький старичок клонился у моего столика, едва удерживая подрагивавший поднос. Лакированная, потёртая трость висела у него на запястье.

– Да, пожалуйста, – поспешно сказал я, хоть и без особой охоты. Не люблю делить стол с чужими – они мешают думать, не дают сосредоточиться, и вообще… А куда деваться?

– Благодарю… – старикашка присел напротив с порцией местной солянки.

Я присмотрелся, незаметно скашивая зрачки. Сосед кряхтел и вздыхал, как мне показалось, не в меру – вблизи он не выглядел окаменелостью. Да, волосы и бородка металлически поблёскивали проседью, но кожа узкого, подвижного лица не коробилась морщинами. И глаза живые, без потухшего, бессмысленного взгляда, свойственного старикам, запустившим разумение.

Костлявые запястья, вылезавшие из рукавов ветхого старомодного пиджака, принадлежали человеку тощему и узкоплечему, однако свитер толстой вязки компенсировал худобу.

«Интересный экземпляр…» – подумал я, накалывая вторую сосиску.

«Экземпляр» церемонно хлебал солянку, не сгибаясь простецки над тарелкой, а держа спину прямой, и неожиданно выдал с легчайшим еврейским говорком:

– Скажите, Андрей, а если бы «Моссад» не затеял ту дурацкую эксфильтрацию, а вас просто пригласили бы в Израиль… Дали бы вы свое согласие?

Хорошо хоть, откусил я маленький кусочек, а то, наверное, подавился бы. Все мои вяло текущие мысли смыло волной ледяного напряжения. Откуда «Экземпляру» известно моё имя?

Ну, имя-то ладно, мог услыхать – или узнать при встрече, персона-то моя публична. Но эксфильтрация…

– Меня так и тянет спросить: «На кого работаете?» – сухо заговорил я. – Впрочем, судя по вашей информированности… да и по обличью, вы и сами сотрудничаете с «Моссадом». Может, хотя бы представитесь?

Старик слушал меня внимательно, чуть ли не с одобрением.

– Ой-вэй, Андрюша… – с развязной непринуждённостью отмахнулся он. – Мои паспортные данные ничего вам не скажут, я всего лишь старый больной еврей. Хотя… Ладно. Только ради вашего спокойствия и пущего доверия! Зовите меня Ефимом Лейбовичем. А что касается сотрудничества… – его губы скривились в усмешке. – Все мы с кем-то сотрудничаем, Андрей, такова нынешняя жизнь. Вы сотрудничаете с КГБ и ЦРУ, я с «Моссадом»… Но разве кто-то из нас двоих предал свою Родину? Таки нет.

Помолчав, я осторожно заговорил:

– Чтобы ответить на ваш вопрос, Ефим Лейбович, мне нужно хоть что-то понимать. Когда меня вязали ребятишки из Тель-Авива, я слышал и про «Машиах», и про «Кровь Давидову»…

– О, это просто, Андрей! – с готовностью закивал мой визави. – Чекисты называют вас «Сенатор» или «Объект-14». Агенты ЦРУ почему-то окрестили «Слоном», а директор «Моссада» дал вам кодовый псевдоним «Машиах».

– «Мессия»? – сощурился я.

– Совершенно верно! Отсюда и название всей операции – «Кровь Давидова». Ибо, по писанию, Мессия – то бишь, «помазанник Божий» – потомок царя Давида.

– А директор «Моссада» не уточнял, как именно он удостоверится в моём родстве с Давидом Евсеевичем? – усмехнулся я.

Старикан молча улыбнулся, скаля крепкие белые зубы.

«Старикан ли?» – мелькнуло в голове, а вслух я сказал:

– Ни в Израиль, ни в Соединённые Штаты пока не собираюсь. – Мне удалось выдержать недолгую паузу. – Знаете, я уже столько всего понахватался, столького наслушался – и от наших, и от ваших, и от парней из Лэнгли, что некоторые вопросы… вроде заданного вами, начинают дико раздражать. Подумайте лучше, почему сотрудники трёх ведущих спецслужб мира тупо упёрлись в мальчишку из Ленинграда? Что данный факт доказывает – их тождественно равный профессионализм? Или общую, фатальную и смешную ошибку, совершённую всеми по очереди, вернее, по эстафете? Ефим Лейбови-ич! – мой голос зазвучал на самой проникновенной ноте. – Я не тот, кого вы ищете! Примите это, как данность. – Не выдержав высокого штиля, резко закончил: – И оставьте меня в покое!

Я покинул «Гастрит» и обернулся, лишь выйдя к Невскому. Ефим Лейбович неспешно удалялся в сторону Пяти углов, тяжело опираясь на трость. Двинуть следом, изображая «наружку»?

А если на то и расчёт? И не слишком старый, вполне себе здоровый еврей выведет меня к группе захвата? Спрашивается: оно мне надо?

Поискав в кармане двушку, я зашагал к ближайшему телефону-автомату – суетливая дама в пальто как раз покидала застеклённую будку. Сняв увесистую, литую трубку, я бросил две копейки и набрал номер Минцева…

Глава 5

Среда, 10 октября. День

Ленинград, 10-я линия Васильевского острова

Перерыв на обед истекал временем, как большая перемена в школе. Я почти физически ощущал бестелесное шуршание секунд – мельчайших песчинок, что пересыпались в ужатой колбе вселенских часов.

Правда, отрешиться от земного и медитировать, внимая Великой Пустоте, не получалось – мы с Ясей дожидались звонка в правом крыле факультета, где коридоры широки, а столы велики.

На них сидели, болтая ногами, строчили конспекты или играли: в коробок (щелчком подбросишь с края стола – получишь очки или прогар, смотря какой стороной ляжет на стол), в бирюльки (из кучки спичек надо было вытаскивать по одной, чтоб другие не шелохнулись), в морской бой, в крестики-нолики, в «города»…

Но мы с Яськой следили за дружной компанией, рубившейся в «Боб-доб» – игроки дифференцировались на две команды и азартно топтались, разделённые старомодным столом на фигурных ножках, основательно покрытым тёмным матовым, местами облупившимся лаком.

У одной команды – пятак; вторая команда – отгадывающая – кричит: «Боб!» Первая отвечает: «Доб!» – и капитан, здоровенный детина в армейских штанах и в объёмном свитере крупной вязки, стукает ребром денежки по дереву. Снова: «Боб!» – «Доб!» – стук пятака. И ещё… И ещё…

И вдруг, сразу после отзыва «Доб!», отгадывающие орут: «Руки на стол!» – и на лакированную крышку грохаются пятерни всей команды, владеющей монетой. Одна из ладоней накрыла пятикопеечный кругляш. Вопрос: какая?

Мои губы поневоле растянулись в ухмылке: типичное напёрсточничество – но честное, шумное и весёлое! А у капитана, что щеголяет в «бабушкином» свитере цвета овсянки, лицо открытое, по-ребячьи пухлощёкое – и оно просто плющится от радости…

Я стоял, прислонившись к подоконнику, а бедром упираясь в массивную столешницу. Яся с детской непосредственностью уселась на стол, тискаясь ко мне тёплым боком, и моя рука бездумно легла на приятственно тонкую талию.

– Знаешь, что я