Падение клана Шэ. Том 1 - Ло Ян

Даже если они уедут на границу, в далëкий гарнизон, что она будет там делать? Целыми днями вышивать плащи? Рожать детей? Но по сердцу ли ей такая жизнь? Она хочет свободы, а значит…

Но что для неë значила свобода, он так и не понял. Крестьянская жизнь? Отшельничество вдвоëм, вдали ото всех?

Он мог бы спросить, но говорить с А-Юэ ему не хотелось. В конце концов, она могла бы расположить матушку к себе, чтобы та узнала, какая его А-Юэ на самом деле, но предпочла убежать, как дикарка. Неужто она вот так же внезапно потребует однажды бросить всë – и титул и семью? И не ради жизни в клане Шэ, а ради какой-то непонятной свободы…

Матушка была права – лучше сейчас посвятить ум игре в вэйци.

* * *

Цзиньюаню не спалось во дворце: он отвык от незнакомых звуков и лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к шагам за дверью, далëким разговорам и перекличке стражников.

Когда тьма в комнате истончилась до предрассветных сумерек, он не выдержал: поспешно оделся и, без гуаня, с полураспущенной косой, кликнул слугу, чтобы седлал коня.

Один, без солдат и свиты, он доскакал до ворот поместья, желая только оказаться в своей постели, но на крыше главного дома ему почудилось движение, и он, бросив стражнику поводья, взлетел в цингун, преследуя неизвестную тень.

– Отстань от меня! – крикнула тень, когда между ними осталась лишь крыша кухни. – Я хочу побыть одна, А-Юань!

Цзиньюань счëл перекрикивания неприличными и одним прыжком оказался на другом краю крыши.

– Почему, А-Юэ? Чем я тебя обидел?

А-Юэ сняла капюшон. В сумерках еë синий дорожный плащ казался серым, тëмные, как орех, глаза – чëрными.

– Ничем, ваше высочество.

– Это неправда.

– Так я ещë и лгунья?! – вспыхнула А-Юэ, но тут же поникла. – Нет. Я знаю, ты не думаешь, что я лгунья. Но… ты разочаровался во мне. Потому что я не дама с картины.

У Цзиньюаня защемило сердце. Как он мог сердиться на А-Юэ?! Как это было эгоистично!

– Ты не дама с картины. – Он подошëл ближе. – А я – не герой, преумножающий славу Сына Неба, и не хороший сын, радующий матушку. Может быть… поэтому мы сошлись.

А-Юэ тоже сделала маленький шажок к нему.

– Ты понравился мне, потому что ты храбрый, красивый и добрый, – сказала она тихо. – Мне всë равно, принц ты или нет. А… я тебе чем понравилась?

Цзиньюань улыбнулся. На сердце у него вдруг полегчало, будто под лучами солнца его тревоги таяли вместе с предрассветными сумерками. А-Юэ сейчас похожа была на ту настороженную, встрëпанную воительницу, которую он встретил в пещерах целую жизнь назад.

– Ты похожа на героинь древности. На Хуа Мулань, Чжу Интай и подобных ей. Прекрасная девушка, готовая на всë ради семьи, свободная и решительная… но всë же милая. Красивая. Как я мог устоять?

Вместо ответа А-Юэ подбежала к нему, крепко обняла, уткнувшись носом в грудь.

– Твоя матушка сильно тебя ругала? – пробубнила она, пряча холодные ладони Цзиньюаню под мышки.

– Нет, – соврал он. – Матушка была удивлена и расстроена, только и всего. Я остался с ней, потому что она недавно потеряла родного сына и мне было еë жаль.

Он вдруг понял, что на самом деле ни капли не жалеет матушку. Жалел раньше, пока не понял, что она знает о смерти Цзиньсу больше, чем говорит. Пока не понял, что раз она допустила гибель родного сына, то приëмного… возможно…

Ему не хотелось об этом думать. Только не в этот час.

– Пора спать, А-Юэ, – ласково сказал он, прижимая еë к себе крепче.

– Прости. Я не подумала, что твой брат был сыном этой матушки. – А-Юэ прижалась щекой к его ключице, вздохнула. – Мне было так страшно…

– Страшно?

– Вдруг она запретила бы нам жениться? Но теперь точно запретит…

Цзиньюань вздохнул.

– С матушкой и отцом я поговорю всерьëз, чтобы они поняли: наша любовь – не детские капризы. Будь стойкой, А-Юэ. Ради нас. Ты обещаешь?

Он взял еë руку в свою, внимательно взглянул в глаза. А-Юэ выдержала его взгляд.

– Обещаю, – тихо, но твëрдо произнесла она. – Я буду стойкой.

И на аудиенции с императором она действительно держалась безукоризненно. А вот Цзиньюаню стойкости не хватило…

* * *

Из-за траура дворец не был украшен алыми и золотыми вымпелами, как обычно во время торжеств, но к белым шелкам добавили нежно-голубые, чтобы колыханием напоминали о Небе, и винного цвета знамëна с жëлтыми императорскими драконами.

Воины выстроились почëтным караулом на площади по обе стороны от алого императорского пути, громогласно провозглашая славу, заклëпки их доспехов и острия копий сияли на солнце, жаркий ветер колыхал длинные фазаньи перья на шлемах.

В церемониальном зале на возвышениях насыпаны были горы золота и серебра, украшения мерцали на бархатных подставках, старинные мечи и доспехи красовались на стойках; самая красивая, позолоченная, предназначалась для меча Юйчжэна и до поры пустовала.

По надушенной, разряженной толпе придворных и высших чинов, которых пустили полюбоваться на сокровища, то и дело пробегал восхищëнный шепоток. Цзиньюань и сам восхитился бы, если б не помнил так живо тот день, смертельную усталость, неистребимый запах крови и зловоние демонического логова.

Фэнбао, спустившись в сокровищницу, с нечеловеческой силой вышвыривал из недр сундуки за сундуками, пока не набралось достаточно. Вид золотых колец, россыпью летящих в лучах закатного солнца, показался тогда Цзиньюаню глупым: словно это летели игрушки, в гневе раскиданные ребëнком. И странно было смотреть теперь, как отец гордится этими игрушками.

Единственной ценностью гробницы для Цзиньюаня был меч.

Он восхищался клинком и боялся его, словно живого существа. Пусть монахи в монастыре Ясного Пути совершили над ним очистительные ритуалы – вглядываясь в мутную сталь, Цзиньюань видел не своë отражение, а бледный лик павшего императора.

Меч, повергший в прах сотни врагов, свидетель истории, волновал его больше любого сокровища. Как мог отец не понимать его важности?!

Отец приготовил Цзиньюаню место по левую руку от себя. По правую расположились Цзиньлэ с женой, дальше, по старшинству, младшие принцы и принцессы, несколько ошалелые от непривычного шума, роскоши и толкотни. Наложницы высокого ранга также были приглашены: все в скромных, по меркам гарема, траурных нарядах – сменили золото и нефрит на серебро и белую яшму – промокали потные лица платочками с вышивкой в виде бледных, тонких завитков горошка.

На мгновение Цзиньюань вспомнил о настоящей матери, драгоценной наложнице Хуа: повернись всё иначе, она тоже сидела бы здесь. Улыбнулась бы ему ободряюще. Поверила бы, что он победил. И может