Блистательные - Стивен Бакстер

— Вероятность успеха составляла всего около сорока процентов, — сказала Андрес. Она осмотрела свою руку, потянув за дряблую кожу. — О, я бы очень хотела пережить эту миссию, все пятьдесят тысячелетий ее существования, и довести ее до конца. Но, боюсь, это вряд ли произойдет. — Она обвела их взглядом. — Я не могу справиться с этим в одиночку, в этом суть. Мне понадобится помощь.

Дилук внезапно понял это, и у него отвисла челюсть. — Вы это несерьезно.

— Боюсь, что так. Для блага миссии необходимо, чтобы некоторые из присутствующих в этой комнате не умирали.

Руул, генетик, выпрямился во весь рост, поднимаясь со стула. — Мы верим, что это возможно. У нас есть технология кваксов. — Он без всякого драматизма показал желтую таблетку.

Последовало долгое молчание.

Андрес холодно улыбнулась. — Это не привилегия. Мы не можем позволить себе умереть. Мы должны помнить, в то время как все остальные забудут.

— И мы должны управлять. Мы должны добиться тотального социального контроля — контроля над каждым важным аспектом жизни нашей команды — и мы должны так же жестко управлять жизнью их детей, насколько мы можем предвидеть будущее. Общество должно быть таким же жестким, как перегородки, которые его удерживают. О, мы можем предоставить экипажу свободу действий в определенных пределах! Но нам необходимо обеспечить соблюдение социальных норм, при которых конфликты сведены к минимуму, поддерживается соответствующий уровень квалификации, и, что самое важное, обязанность по обслуживанию корабля вбивается в каждого человека с рождения. Вот почему долгоживущая элита должна обеспечивать идеальную преемственность и полный контроль.

Русел сказал: — Элита? А как насчет прав тех, кого вы называете временными жителями? Вы, фараоны, лишили бы их всякого значимого выбора — и их детей, и детей их детей.

— Права? Права? — Она нависла над ним. — Русел, единственная цель временного — жить, размножаться и умирать упорядоченно, сохраняя таким образом свои гены для далекого будущего. На этом корабле нет места демократии, нет места любви! Временный ребенок — это всего лишь проводник для его генов. У него нет никаких прав, не больше, чем у куска трубы, по которой вода поступает из источника в раковину. Наверняка вы об этом подумали. Когда мы доберемся до Большого Пса, когда мы найдем мир, в котором сможем жить, когда у нас снова будет изобилие — тогда мы сможем поговорить о правах. А пока мы будем контролировать. — Выражение ее лица было сложным. — Но вы должны понимать, что мы будем контролировать с помощью любви.

Дилук изумленно уставился на нее. — Любовь?

— Технология кваксов была основана на генетических манипуляциях. Нам, фараонам, было обещано, что наш дар передастся нашим детям. И у нас были эти дети! Но мы, фараоны, редко плодились правильно. У меня самой однажды был ребенок. Она не выжила. — Она заколебалась всего на секунду. Затем продолжила: — Но к настоящему времени гены бессмертия или, по крайней мере, долголетия уже есть у всех людей — даже у вас. Теперь вы понимаете, почему нам пришлось строить эти ковчеги — почему мы не могли сбежать и бросить вас или просто взять замороженные зиготы или яйцеклетки? — Она широко развела руками. — Потому что вы мои дети, и я люблю вас.

Никто не двинулся с места. Руселу показалось, что он видит слезы в ее застывших глазах. Он подумал, что она нелепа.

Дилук осторожно спросил: — Фараон, могу ли я взять с собой Тилу? А наших детей, если они у нас будут?

— Извините, — мягко сказала она. — Тила не подходит. Кроме того, социальная структура просто не была бы устойчивой, если бы…

— Тогда на меня не рассчитывайте. — Дилук встал.

Она кивнула. — Я уверена, что ты будешь не единственным. Поверьте мне, это не подарок, который я вам предлагаю. Долголетие — тяжелое бремя.

Дилук повернулся к Руселу. — Брат, ты идешь со мной?

Русел закрыл глаза. Мысль о своей возможной смерти на самом деле была для него утешением — исцеляла его внутренние раны, снимала чувство вины, которое, как он знал, он будет нести всю свою жизнь. Теперь даже перспектива смерти была отодвинута на второй план, и на смену ей пришло лишь бессрочное продление срока службы. Но он понял, что должен был это сделать. Как сказала ему сама Лора, он должен был продолжать жить, как машина, и выполнять свою функцию. Вот почему он был здесь; только так он мог искупить свою вину.

Он посмотрел на Дилука. — Прости меня, — сказал он.

На лице брата отразились сложные эмоции: гнев, отчаяние, возможно, что-то вроде несостоявшейся любви. Он повернулся и вышел из комнаты.

Андрес вела себя так, словно Дилука никогда не существовало.

— Нам всегда придется бороться с культурным дрейфом, — сказала она. — Это пагубное влияние звездолета поколений. У нас уже есть несколько беременностей; скоро у нас появятся первые дети, которые будут жить и умрут, не зная ничего, кроме этого корабля. А через несколько поколений — ну, об остальном вы можете догадаться сами. Сначала вы забываете, куда направляетесь. Затем забываете, что вообще куда-то направляетесь. Затем забываете, что находитесь на чертовом корабле, и начинаете думать, что корабль — это вся вселенная. И так далее! Вскоре не остается ничего, кроме гнилого яблока, полного червей, падающего в пустоту. Даже великий инженер Майкл Пул страдал от этого; спроектированный им космический корабль поколений в полторы тысячи лет — первый "Великий северянин" — едва добрался домой. О, время от времени у вас могут возникать восхитительные моменты, когда какой-нибудь дикарь-каннибал взбирается на палубу и с благоговением смотрит на звезды, но это не утешает в связи с потерей миссии.

— Что ж, не в этот раз. Вы, инженеры, наверняка знаете, что мы почти завершили этап полета на ВЕС-приводе; запас топлива почти исчерпан. А это значит, что корпус корабля очистился. — Она хлопнула в ладоши — и, к еще большему изумлению команды, пол амфитеатра внезапно стал прозрачным.

Русел сидел на полу из звезд; что-то внутри него сжалось.

Андрес улыбнулась их реакции. — Скоро мы покинем пределы Галактики, и что это будет за зрелище!