Блистательные - Стивен Бакстер

почти нечего сказать. Его разум был поглощен учебой, но в его жизни было очень мало человеческих событий. Он с тревогой подумал, что это было бы так, если бы его вообще не было на свете.

Дилук был потрясен известием о смерти Руула. — Этот напыщенный генетик — полагаю, в некотором смысле, правильно, что он ушел первым. Но не позволяй этому завладеть тобой, брат. — Поддавшись порыву, он подошел к Руселу и положил руку на плечо брата. — Знаешь, мне всего этого достаточно: Тила, дети, дом, который мы строим вместе. Приятно осознавать, что наша жизнь служит высшей цели, но это все, что мне нужно для счастья. Может быть, у меня не так много воображения, как ты думаешь?

Или, может быть, в тебе больше человечности, чем во мне, подумал Русел. — Мы все должны сделать свой выбор, — сказал он.

— Но ты все еще можешь сделать другой выбор, — осторожно заметил Дилук.

— Что ты имеешь в виду?

Он наклонился вперед. — Почему бы тебе не отказаться от этого, Рус? Эта дрянная старая наномедицина кваксов, это ужасное средство против старения — ты все еще молод; ты мог бы выйти из этого состояния, избавиться от этого дерьма, отрастить волосы, найти какую-нибудь милую женщину, которая снова сделает тебя счастливым…

Русел попытался сохранить бесстрастное выражение лица, но у него ничего не вышло.

Дилук отступил. — Прости. Ты все еще помнишь Лору.

— Я всегда буду помнить. Ничего не могу с собой поделать.

— Мы все пережили необыкновенный опыт, — сказала Тила. — Полагаю, все реагируем по-разному.

— Да. — Тила, вспомнил он, оставила после себя ребенка.

Дилук посмотрел ему в глаза. — Ты никогда не выйдешь отсюда, не так ли? Потому что никогда не сможешь сбросить с себя этот тяжелый груз вины.

Русел улыбнулся. — Неужели это так очевидно?

Тила была радушной хозяйкой. Она заметила его смущение, и они заговорили о старых временах, о днях, проведенных в Порт-Соле. Но, когда вошел Томи и объявил, что ужин готов, Русел почувствовал себя лучше, охотно расправился с едой и ушел, с облегчением погрузившись снова в бескровный монашеский покой своего кабинета.

V

Он снова вспомнит этот трудный визит много позже, когда за ним придет мальчик.

С течением времени старейшины все больше отдалялись от экипажа. Они отвели себе отдельную изолированную жилую зону. Та располагалась ближе к оси корабля, где искусственная гравитация была немного ниже, чем в отдалении, что давало меньшую нагрузку на мышцы и кости, которые, как ожидалось, ослабнут с течением веков. Андрес в шутку назвала это убежище "Монастырем". И старейшины были избавлены от рутинной работы по кораблю, даже от уборки, которая была обязанностью остальной команды. Вскоре стало трудно отделаться от ощущения, что команда здесь только для того, чтобы прислуживать старейшинам.

Конечно, все это было частью грандиозного социального замысла Андрес, заключавшегося в том, что в конечном итоге между бессмертными и временными жителями должна была возникнуть "пропасть благоговения", как она выразилась. Но Русел задавался вопросом, в любом ли случае неизбежно определенное дистанцирование. Разница в возрасте между временными людьми и старейшинами стала очевидна на удивление быстро. Когда старейшина встречал временного человека, он смотрел на лицо, которое вскоре искажалось от старости и исчезало, в то время как временный человек видел таинственно неизменяющуюся фигуру, которая замечала события, происходившие спустя долгое время после смерти этого человека. Русел наблюдал, как под воздействием этого стресса распадались дружеские отношения и даже любовные романы.

Однако все более изолированные старейшины, предпочитавшие общество друг друга, не были дружелюбным клубом. Все они были умными, амбициозными людьми, иначе их не пропустили бы в ближайшее окружение Андрес, и там всегда царила определенная напряженность и препирательства. Доктор Селур кисло заметила, что это все равно, что вечно находиться в окружении кучки завистливых ученых.

Но старейшины также были осторожны друг с другом, — подумал Русел. В глубине души он всегда думал о том, что долгое время ему придется жить с этими людьми. Поэтому он старался не наживать себе врагов и, наоборот, не сближаться ни с кем слишком близко. Вечность с любимым человеком — это одно, но с бывшим любовником это было бы адом. Лучше бы все было пресно, но терпимо.

Жизнь наладилась. В тишине Монастыря время текло гладко и безболезненно.

Однажды в дверь робко постучался мальчик и спросил, где Русел. Ему было около шестнадцати лет.

Руселу показалось, что он узнал его. Он долгое время жил один, и его навыки общения подзабылись, но он постарался сосредоточиться и тепло поприветствовать мальчика. — Томи! Я так давно тебя не видел.

Глаза мальчика округлились. — Меня зовут Поро, сэр.

Русел нахмурился. — Но в тот день, когда я пришел навестить вас, ты приготовил нам всем ужин, мне, Дилуку и Тиле, пока маленький Рус играл… — Но это было давно, сказал он себе, он не был уверен, как давно, и замолчал.

Мальчик, казалось, был готов к этому. — Меня зовут Поро, — твердо сказал он. — Томи…

— Твой отец.

— Мой дедушка.

Итак, это был правнук Дилука. Лета, сколько времени я провел в этом ящике?

Мальчик оглядывал Монастырь. Его глаза не мигали, а рот растянулся в какой-то нервной усмешке. Никто из старейшин не отличался особым сочувствием, особенно к гостям, но Русел внезапно почувствовал, что видит это место глазами этого ребенка.

Монастырь походил, пожалуй, на библиотеку. Или на больничную палату. Старейшины сидели в своих креслах или медленно прогуливались в тишине комнат, каждый их шаг был рассчитан таким образом, чтобы уменьшить риск причинения вреда их хрупким, драгоценным телам. Так было задолго до рождения Поро, эти заплесневелые создания преследовали свои холодные интересы. И я, который когда-то любил Лору, когда она была ненамного старше этого ребенка, являюсь частью этой пыльной тишины.

— Чего ты хочешь, Поро?

— Дилук болен. Он спрашивает тебя.

— Дилук…?

— Твой брат.

Оказалось, что Дилук был не