Блистательные - Стивен Бакстер

мы сталкиваемся с неизбежным. — Она хихикнула; она тоже старела, и теперь у нее не было зубов. — Терапия кваксов ничего не меняет. И это уносит больше потенциальных бессмертных, чем вы можете себе представить. Странно, не правда ли? Оказывается, долголетие зависит не только от тела, но и от ума.

Русел провел несколько лет в легком беспокойстве, гадая, сработает ли его собственная ментальная программа, направленная на поиски тьмы, и если да, то когда. Но этого так и не произошло, и он задумался, есть ли у него какая-то неожиданная сила — или, возможно, недостаток.

Дилук поморщился. — Значит, даже бессмертные умирают. — Он протянул руку. Русел пожал ее; кости были хрупкими, плоть почти исчезла. — Присмотри за ними, — сказал Дилук.

— За кем?

— За всеми. Ты знаешь. И береги себя. — Он посмотрел на своего брата, и Русел увидел жалость в его глазах — жалость иссохшего, умирающего человека к нему.

Он смог выдержать еще несколько минут. Он больше никогда не увидит своего брата.

Он попытался обсудить с капитаном свои чувства по поводу смерти Дилука. Но Андрес отмахнулась. — Дилук был трусом, который пренебрег своим долгом, — сказала она. — В любом случае, лучше, когда все члены первой команды ушли. Они всегда считали нас в какой-то степени равными себе. Поэтому сопротивлялись нашим идеям, нашему лидерству; это было естественно. Новому поколению людей мы совершенно чужды, и это сделает их более податливыми.

— И новая партия никогда не страдала от того, что Порт-Сол был разгромлен у них на глазах. Психологическая травма была глубокой, Русел, ты не единственный, кто пострадал… Эта новая партия более здоровая, приспособленная к условиям корабля, потому что они не знали ничего другого. Когда останутся только они, мы наконец сможем навести здесь порядок. Вот увидишь.

Русел с облегчением вернулся к своим занятиям, подальше от сложностей, с которыми сталкивается человечество. И снова время плавно потекло мимо него, и тот трудный день отступил в тускнеющие коридоры его памяти.

Больше никто из родственников никогда не навещал его.

VI

-…Русел. Русел! — Голос был хриплым — голос Андрес.

В эти дни сон был глубоким, и ему потребовалась целая вечность, чтобы прийти в себя. И когда он открылся свету, то поплыл сквозь слои снов и воспоминаний, пока не перестал понимать, что реально, а что нет. Он, конечно, всегда знал, где находится, даже в самом глубоком сне. Он был на корабле, в своей дрейфующей могиле. Но никак не мог вспомнить, когда это было.

Он попытался сесть. Кушетка откликнулась на его слабые движения, и ее спинка плавно подняла его в вертикальное положение. Он огляделся в тусклом золотистом свете Монастыря. Там было три кушетки, огромные громоздкие механические устройства, наполовину кровати, наполовину системы медицинской поддержки: всего три, потому что в живых осталось только трое старейшин.

Кто-то двигался вокруг него. Это, конечно, была случайная временная, молодая женщина, медсестра. Он не узнал ее; с тех пор, как просыпался в последний раз, она была новенькой. Она отводила глаза, а ее руки трепетали, совершая сложный ритуал приветствия с извинениями. Он отмахнулся от нее резким жестом; на такую ерунду можно потратить целый день.

Андрес наблюдала за ним, ее глаза на изуродованном лице были острыми. Она была похожа на огромного жука в своем коконе из одеял.

— Ну? — рявкнул он.

— У тебя текут слюни, — мягко сказала она. — Не при временных, Русел.

Раздраженный, он вытер подбородок рукавом.

— О, — сказала она, не меняя тона, — и Селур умерла.

Эта новость, произнесенная так небрежно, была как удар в горло. Он неуклюже повернулся, придавленный одеялами и средствами жизнеобеспечения. Кушетку доктора окружали санитары, которые снимали тело, похожее на мумию. Как он смутно видел, они дрожали, осторожно, благоговейно работая в тишине.

— Она мне никогда особо не нравилась, — сказал Русел.

— Ты уже говорил это раньше. Много раз.

— Но я буду скучать по ней.

— Да. А потом их стало двое. Русел, нам нужно поговорить. Нам нужна новая стратегия борьбы с временными. Мы должны вызывать благоговение. Посмотри на нас. Посмотри на бедную Селур! Мы не можем допустить, чтобы они снова увидели нас в таком состоянии.

Он с опаской взглянул на временных медсестер.

— Не волнуйся, — сказала Андрес. — Они не могут понять. Лингвистический разнобой. Я думаю, нам больше не следует допускать сюда временных. Машины могут нас прокормить. Лета знает, что запасных частей достаточно, а сейчас у нас так много свободных кушеток! Что я предлагаю, так это…

— Прекрати, — сердито сказал он. — Ты всегда так, старая ведьма. Ты всегда хочешь запихнуть мне в глотку решение еще до того, как я пойму, в чем проблема. Дай мне собраться с мыслями.

— Перестань, перестань, — гротескно повторяла она.

— Заткнись. — Он закрыл глаза, чтобы не слышать ее, и откинулся на спинку кушетки. Через имплант в задней части черепа он пропускал данные о своем теле, корабле и вселенной за его пределами в свой сенсориум.

В первую очередь, конечно, его тело, медленно выходящая из строя биомашина, ставшая его тюрьмой. Хорошей новостью было то, что спустя более двух столетий после смерти брата его медленное старение достигло предела. С тех пор, как он в последний раз проверялся, — Лета, прошел месяц, а казалось, что это было вчера, сколько же он проспал на этот раз? — ничего существенно не ухудшилось. Но он застрял в теле девяностолетнего старика, к тому же немощного. Он спал почти все время, его периоды осознанности становились все более разнесенными, в то время как кушетка кормила его, удаляла испражнения, осторожно поворачивала его взад и вперед и манипулировала его тонкими, как палка, конечностями. О, и каждые несколько недель ему делали переливание крови, пожертвование старейшинам от благодарных временных за пределами Монастыря. С таким же успехом он мог быть жертвой комы, мрачно подумал он.

Его возраст не имел значения, его существование было скучным. Он бодро двинулся дальше.

Его виртуальный обзор блуждал