Блистательные - Стивен Бакстер

уже слишком поздно. Ему запретили когда-либо видеть свою Сейл. И приближенные автарха сказали ему, что это было сделано по приказу самого старейшины, хотя Русел, проводивший всю свою жизнь в грезах, ничего об этом не знал.

После этого Хилин провел долгие часы в похожем на святилище помещении, где бесконечно разыгрывались виртуалы Русела. Он пытался понять. Он сказал себе, что мудрость старейшины превосходит его собственную; этот разрыв с возлюбленной, должно быть, к лучшему, какую бы боль это ему ни причинило. Он даже пытался найти утешение в том, что видел параллели между своим собственным обреченным романом и Руселом с его потерянной Лорой. Но понимание не приходило, и его недоумение и боль вскоре переросли в негодование и гнев.

В отчаянии он попытался разрушить святилище старейшины.

В качестве наказания автарх запер его на два дня в камеру. Хилин вышел из своего заключения внешне подавленным, но внутренне готовым взорваться.

Позже Русел корил себя за то, что не смог разглядеть опасности в сложившейся ситуации. Но сейчас было так трудно вообще что-либо разглядеть.

Его центральная нервная система медленно разрушалась, так ему сообщила его кушетка. Он все еще мог двигать руками и ногами, даже ходить, но не чувствовал никаких ощущений в ногах, ничего, кроме легчайшей боли в кончиках пальцев. По мере того как отступали боль и удовольствие, он чувствовал, что отрывается от мира. Когда он приходил в себя, то часто был потрясен, обнаружив, что год пролетел как один день, как будто его чувство времени стало логарифмическим.

А тем временем, по мере того как он постепенно отключался от физического мира, его разум перестраивался сам по себе. По прошествии тысячи лет его воспоминания, особенно самые глубокие, самые драгоценные из всех, были, как полы в корабельных коридорах, изношены от долгого использования; он уже не был уверен, помнит ли он сам, или у него остались только воспоминания о воспоминаниях.

Если он не мог полагаться даже на память, если он плыл по течению и от настоящего, и от прошлого, кем же он был? Был ли он вообще человеком? Конечно, последний набор временных не значил для него ровным счетом ничего: ведь каждый из них состоял из атомов и молекул его предков, пропущенных через системы корабля сорок или более раз, перемешанных в бессмысленных комбинациях. Они никак не могли тронуть его сердце.

По крайней мере, он так думал, пока Хилин не привел ему девушку.

Они вдвоем стояли перед виртуальным святилищем Русела, где, по их мнению, должно было находиться сознание старейшины. Пытаясь соответствовать собственным временным рамкам старейшины, они простояли там долгие часы, почти не двигаясь. Лицо Хилина было напряженным, искаженным гневом и решимостью. Она, однако, была спокойна.

Наконец-то внимание Русела привлекло что-то знакомое. Девушка была выше большинства временных, бледная, с тонкими чертами лица. И ее глаза были большими, темными, какими-то рассеянными, даже когда она смотрела в невидимые системы визуализации.

Лора.

Конечно, этого не могло быть! Как это могло быть? На корабле у Лоры не было родственников. И все же Русел, погруженный в воспоминания, не мог оторвать глаз от ее образа.

Как и планировал Хилин.

И пока Русел беспомощно вглядывался в лицо "Лоры", по всему кораблю вспыхнуло восстание. В каждой деревне автархов и их семьи выгоняли из их роскошных кают. Автархи, веками командовавшие своими недолговечными стадами, были совершенно неподготовлены, и мало кто сопротивлялся; они даже не представляли, что такое восстание возможно. Старые правители и их необычные дети собрались в богато разодетую толпу в самом большом зале корабля — перевернутом амфитеатре, где Русел давным-давно пережил отплытие из Порт-Сола.

Восстание было централизованно спланировано, тщательно рассчитано по времени и скрупулезно выполнено. Несмотря на поколения селекции, направленной на устранение инициативы и хитрости, временные жители больше не казались такими робкими, и в Хилине они обнаружили генерала. И все было кончено еще до того, как внимание старейшины отвлеклось от девушки, до того, как он даже заметил это.

Теперь Хилин, король коридоров, стоял перед алтарем старейшины. И он притянул к себе лицо девушки, похожей на Лору. Это была маска, всего лишь маска; Русел со стыдом осознал, что с помощью такого простого устройства мальчик манипулировал эмоциями существа, которому больше тысячи лет.

С окровавленной дубинкой в руке Хилин выкрикнул вызов своему бессмертному богу. Системы Монастыря перевели язык мальчика, который через тысячу лет был совсем не похож на язык Русела. — Вы позволили этому случиться, — закричал Хилин. — Вы позволили автархам питаться нами, как [непереводимо — паразитами на теле?]. Мы моем для них палубы своей кровью, в то время как они скрывают воду от наших детей. А вы, вы [непереводимо — непристойность?] позволили этому случиться. И знаете, почему? — Хилин подошел ближе к алтарю, и его лицо возникло перед глазами Русела. Потому что вас не существует. Никто не видел вас веками — если вообще видел! Вы — ложь, состряпанная автархами, чтобы поставить нас на место, вот что я думаю. Что ж, мы больше не верим в вас, ни во что из этого [непереводимо — фекалии?]. И мы изгнали автархов. Мы свободны!

"Свободными" они и были. Хилин и его последователи разграбили апартаменты автархов и наелись еды и напились воды, что автархи припасли для себя, и трахали друг друга до бесчувствия, беспечно пренебрегая запретами, касающимися генетического здоровья. И ни одна палубная панель не была очищена.

Через три дня, когда хаос не собирался утихать, Русел понял, что это был самый серьезный кризис за всю долгую историю корабля. Он должен был действовать. Ему потребовалось еще три дня, чтобы подготовиться к выступлению, три дня, в основном, потраченные на борьбу с препятствующими протоколами его медицинского оборудования.

Затем он приказал двери Монастыря открыться, впервые за много столетий. Она действительно застряла, пристывши к месту. В конце концов поддалась с громким треском, сделав его появление еще более эффектным, чем он планировал.

Но рядом не было никого, кто мог бы стать свидетелем его воплощения, кроме маленького мальчика, не старше пяти лет. С крепко зажатым пальцем в ноздре и округлившимися