Вы пришли умереть - Байтал Джи

Сам кулон представлял собой что-то похожее на оправу старинного зеркала: вензеля по контуру овала переплетались, как тёрн, внутри была гравюра с очертаниями девушки прошлого века, на это намекал её не слишком современный наряд. Кулон явно открывался, но застёжка была так крепко закручена, что открыть её усилиями пальцев не представлялось возможным.

Я поблагодарила незнакомца и положила кулон в карман. Кивнула на прощание вожаку и пошла дальше. За спиной я услышала уставший протяжный стон и шёпот «мы тут даже умереть не можем, а место опять издевается — посылает человека, который может сбежать, дак он и сбегает… от нас». Довольно быстро новые знакомые растворились в тумане, и я осталась одна. Бродить по пустоте — как пытаться почесать собственный мозг изнутри: представить можно, но технически исполнять это не хочется.

Пейзаж застыл. По ощущениям я оказалась в некой стоячей воде. Простирающийся от неба до земли один и тот же цвет, никаких ароматов, никаких звуков. Даже себя в таком месте не чувствуешь. Ты, как и место, теряешь краски. Что-то вроде персонального ада: когда вспомнил, что дыхание может быть неавтономным и мозг начинает резко контролировать каждый вдох.

Также и тут: контролируешь каждый шаг, каждый вдох и выдох, цепляешься за всё, что может дать заветный ориентир, а получаешь ничего. Чувство времени утеряно и кажется, что ты всегда был частью этого большого ничего, ничем останешься и в итоге сольёшься с пустотой, став вот тем вот дальним кусочком серого пазла.

Рука заныла, и я, наконец, поняла, что снова вжалась ногтями в дневник Дауди до боли в пальцах. Открыла его на случайной странице и поняла, что, где бы он ни находился, это уже были не туманные порталы на границе времён. Это был мир, возможно, реальный, возможно, даже параллельный, но явно не тот, где сейчас нахожусь я. Более того, обо мне он уже успешно забыл, да и имя поменял.

* * *

Тебе так сильно повезло. Сидишь сейчас в тёплой кофте, поджав ноги под себя. Скользишь по страницам тёплыми пальцами, небрежно заправляя тонкую прядку за ухо, что предательски выбилась из хаотичного пучка. Зажмуриваешь глаза и сладко зеваешь, даже не прикрывая рот ладошкой. Глаза так по-домашнему заблестели сонными искорками.

Так и хочется стать частью этой нежности. Слиться со стеной, что заливает мягкая закатная оранжевая волна. Забраться под коврик маленьким пыльным комочком. Я всю жизнь прожил бы куском пыли, если бы это означало жить рядом, вдыхать и выдыхать тепло, множить его в пространстве, созданном тобой.

Почему морщишь свой чудный носик? Почему печать скорби на твоём лице? Где та улыбка, что испепеляла туман моих печалей? Радость моя, сила, моё откровение. Зачем съёживаешься, обхватываешь коленки, впиваясь пальцами до белёсых костяшек? Не бережёшь себя… Опять излишне тревожишься. Так и вижу, как нервно барабанишь по столешнице и раскусываешь губу до крови, пока разум твой рисует самые тёмные картины.

Ждёшь меня, а я всё не иду — точно маньяки меня ограбили и избили, сижу сейчас в полицейском участке без телефона и ключей, перематываю раны грязными бинтами, ощущая на себе всё бремя времени беззакония, в котором мы с тобой живём. И знаешь, дорогая, сегодня ты, а точнее твоя тревожность, права. Вот только меня не избили, а забили.

В этой сырой затхлой яме, где меня прикопали, так влажно. Пробирает до костей озноб осеннего холода. Я бы отдал что-то больше своей жизни, ведь цена её оказалась ничтожно мала, чтобы стать третьей фалангой твоего мизинца. Всё отдал бы, лишь бы быть рядом. Но не вернусь. Спи в своей тёплой постели, любовь моя, а холод оставь мне.

Остаётся тенью ходить по земле, ведь, технически, я умер. Учитывая же то, что мои когнитивные способности сохранились и разум мой светел и свеж, мёртв я не до конца. Чувствую ли я холод, лёжа в сырой могиле? Не могу назвать это именно холодом. Скорее чем-то похожим на внутреннее негодование. На глубокую печаль, или остаточный холодок во рту, когда зашёл с мороза в тепло и ещё некоторое время ощущаешь этот морозный поцелуй на нёбе.

Пробую привстать и словно проваливаюсь глубже, ощущая, или думаю, что могу чувствовать, резкий запах сырой земли. Мокрыми, чёрными руками цепляюсь за вязкий мох, карабкаюсь, перекатываюсь, выглядя, наверное, со стороны, как бесноватый. Понадобилось немало времени, чтобы моя могила осталась позади. Вдох. Полная грудь чистого воздуха. Только вот грудь не раздувается. И запах мокрого леса я как будто представляю, но не чувствую.

В могиле лежу я. Ни румянца, былой прыти, даже обычно вздёрнутые брови словно припали на колени в греховном раскаянии. Я лежу, но и не я это. Смотрю на себя и кричу во весь голос, надрывая связки, разрывая их. Голос раздаётся в пустом и тёмном лесу, где нет ни единой души и звучит он как тишина. Не существует звука в вакууме, равно как не существует больше и меня.

Много ли нужно подлецу, чтобы сокрыть преступление? Чтобы отвести от себя подозрения, искусно замести следы? Рискну быть невежей и отвечу вопросом на вопрос: «А что у подлеца уже есть?». Есть у него, допустим, мечта. С мечтой можно многого достичь, ведь это в некотором роде самая сильная мотивация. А уж если она несбыточная, то это тот тип мотивации, что волнообразно приходит и заставляет совершать разного рода безумства.

А если у подлеца есть отсутствие моральных и нравственных ориентиров? Как можно владеть отсутствием? Материальный мир нас так избаловал, что мы считаем себя богатыми, имя чего-то в достатке или хотя бы в наличии. Однако же отсутствие чего-то страшного или плохого означает наличие другого: хорошего или нейтрального. Отсутствие болезней говорит о богатстве здоровья. А вот моральных ориентиров и границ говорит о наличии целого набора чёрных меток: невоздержанность, разрушительность, смертоносность.

Как следствие, мы получаем нехитрый рецепт: берём щепотку врождённой психопатии, добавляем веточку отпетой жестокости, кубик непонимания человеческих чувств и эмоций, пару-тройку листиков развязности и щедро посыпаем абсолютным злом, что так чёрно и непроглядно, что нет ни малейшего шанса найти внутри мотив или лучик солнца. У абсолютного зла очевидного мотива нет. Есть желание разрушить.

Много ли нужно подлецу, чтобы решиться лишить другого жизни? Моему достаточно было не найти свой любимый шарф и не выпить кружку чертовски дерьмового кофе, так как он предательски закончился.

* * *

Заброшенная