Фантастика 2026-158 - Максим Арх

разлитое в воздухе, плавающее в нем пластами. Порой ей казалось, что храм наполнен спустившимися с небес сущностями. Может, ангелы за нами присматривают? – думала Тамара, смущаясь душой от чужого внимания.

Да, она была потрясена, и со своими переживаниями, с новым этим смятением душевным, ей еще предстояло разобраться. Потом. Как ни странно, в храм она ходила совсем по другому поводу, по практическому делу, переживания же были ей неожиданной наградой и побочным итогом неудачной в общем экспедиции.

Она возвращалась домой, автоматически определяя дорогу, находясь мыслями и чувствами далеко-далеко. И даже не в храме, который только что покинула – неизмеримо дальше. В душе ее продолжало звучать песнопение «Свете Тихий», наполняя ее прозрачной печалью и благодатью. Ей очень не хотелось бы, чтобы что-то постороннее и непрошенное вторглось и разрушило это ее состояние около счастья и, если хотите, упоения. Это было ее внутреннее обстояние и расположение души, внезапное и случайное, которое противоречило сложившимся внешним условиям ее жизни, и все казалось каким-то выходом, вдруг открывшимся, и было глотком свежего воздуха, поэтому она хотела сберегать в себе это неожиданное приобретение как можно дольше.

Хотя бы донести, не расплескав, до дома. И там законсервировать до утра, дольше все равно нереально.

В собор Тамара повадилась ходить не по зову души, а вот с какой целью. Она вдруг загорелась желанием найти там брата Симона, или, Шимона, как он просил себя называть. Хотя, конечно, ничего не вдруг, а в силу развития ситуации. А где еще брата монаха можно было встретить, как не в соборе? Не в монастырские же ворота ей стучаться, такой шаг вообще был бы безумием. А в соборе, во время службы, при удачном стечении обстоятельств, она предполагала, можно будет подать брату Шимону знак, или даже переговорить с ним. А нет, она приготовила записку с просьбой о приватном разговоре.

События показали, что она была права в своем предположении. Монастырская братия, какая-то ее часть, всегда присутствовала на богослужениях в соборе, в том или ином качестве. Кто участвовал в службе, кто просто молился. Она видела других монахов, но брата Шимона среди них – ни разу. Уж, почему так, она не знала. Может, того перевели куда-то, если такое возможно и практикуется, или же он сам держался подальше от людных мест. Видимо, было ему, что скрывать и от кого скрываться. Впрочем, все это домыслы, спровоцированные незнанием ей всей истории.

Но Тамаре и известной ей части истории, и своего в ней участия хватало, чтобы сожалеть и маяться. Не каяться, а именно маяться. В том, что поступила правильно, настояв на закрытии двери в подвале Веры, она не сомневалась. Это как раз было сделано весьма своевременно. А вот то, что Вера на нее обиделась и продолжала дуться уже сколько времени, так что они даже перестали встречаться, вот это Тамару печалило. Ну, не могла, не желала она оставаться одна в чужом, в общем, городе В*. Чтобы найти выход из ситуации, Тамара и придумала такой ход – встретиться с братом Шимоном на нейтральной территории, например, в соборе, и объяснить ему, что и как произошло. И попытаться с ним договориться, каким-то образом преодолеть патовое, не устраивающее никого положение. Ей казалось, что приемлемое для всех решение найти можно, было бы желание. У Веры желание точно было, для нее, похоже, свет клином сошелся на этом брате.

Тамара вздохнула. Тут уж она ничего не могла возразить, и вынуждена была признать: брат Шимон, каким она увидела его тогда ночью, был мужчиной видным. Рослым, статным. Веру, женщину одинокую и, к несчастью, страстную, вполне можно понять. С ее неуемным либидо, прости, Господи. Кровь кипит, душа томится, спать не позволяет, а тут он, красавец, сам пришел. Мечта лебедушки, вот именно.

Только ее расчеты, похоже, не оправдались, с монахом Тамаре встретиться не удалось. Зато с ней самой приключился неожиданный катарсис: душа ее воспарила и будто застряла между небом и землей. Еще не там, уже не здесь. Устойчивости в ее положении не ощущалось, то есть, она вдруг почувствовала, что почва поплыла куда-то из-под ног, все заколебалось и равновесие нарушилось окончательно. И что ей делать в такой ситуации, в чем именно искать опору, она не понимала.

«Све́те ти́хий Святы́я сла́вы, безсме́ртнаго Отца́ Небе́снаго, Свята́го Блаже́ннаго, Iису́се Христе́: прише́дше на за́пад со́лнца, ви́девше свет вече́рний, пое́м Отца́, Сы́на, и Свята́го Ду́ха, Бо́га, – шептала Тамара запомнившуюся ей короткую молитву. – Досто́ин еси́ во вся времена́ пет бы́ти гла́сы преподо́бными, Сы́не Бо́жий, живо́т дая́й: те́мже мир тя сла́вит».

От странных и непонятных слов сердце в ее груди замирало, душа полнилась упоенностью. В таком состоянии тихой радости, воссиявшей в ней, взошла по лестнице она в свою квартирку на втором этаже. Но стоило ей остановиться посреди комнаты, да оглянуться по сторонам, чтобы вновь не увидеть его, кого ждала и призывала, чтобы свет восторга в ее груди померк и тихо угас. Ничто ведь не изменилось, Господи! Какая же беспросветная, невыносимая тоска глядит на нее из всех углов! Тоска и одиночество.

Тамара тут почувствовала, что силы ее кончились. В этот самый миг. Она знала, что давно уже была на пределе, и тут вдруг оказалось, что он настал. Она почувствовала его, что все, уперлась, что дальше некуда. Этого еще не хватало! – вскинулась она, зашлась в тихом ужасе и заколотилась, по привычке пытаясь пробиться. Но в этот раз не получалось. Тогда она отступилась, и стала урезонивать себя, успокаивать: – А, с другой стороны, дорогая, ты всего лишь маленькая слабая женщина, ты не можешь противостоять всему миру. Тем более – противостоять бесконечно долго.

Она совсем поникла. Стянула с себя плащ и, едва дотащившись до дивана, без сил упала на него. Проклятые мысли не оставляли ее.

Все казалось ей, все выглядело невыносимо плохо. До того плохо, что она не могла дышать, задыхалась. Но хуже всего было осознавать, что в таком положении дел виновата она сама. И с этим не поспоришь, потому что, за что она ни возьмется – только хуже делает. Как с братом Шимоном. Вот кто просил ее встревать в жизнь Веры. Да никто. Она – точно не просила. В результате, Вера затаила обиду, теперь они с ней не общаются, и даже Никиту она не видит.

Совсем одна осталась.

Лев Евгеньевич тоже не показывается, хотя мог бы позвонить, подбодрить, узнать, как дела. Но нет, и ему нет до