Снова вернутся в 80. Часть 2 - Игорь Перах

И как ни странно, детальное понимание того, что произошло в октябре 1987-го, дало мне безупречное знание рынка на годы вперёд. Именно благодаря этому реферату я спокойно прошел падения 2008 и 2014 годов, легко прошёл сквозь хаос пандемии коронавируса и сумел сориентироваться даже в тисках глобальной войны тарифов 2026 года.

И я точно знал: вся цепочка событий, приведшая к краху 1987 года, началась именно сейчас, в 1985-м. С падения доллара по отношению к иене.

—Откуда ты знаешь про доллар? — в его голосе снова прорезалась глухая, опасная угроза. — И откуда ты, щенок, вообще про это знаешь?

Я посмотрел на него, чувствуя, как от умопомрачительных запахов с кухни зверски сводит желудок.

— Я отвечу, дядя Серёжа. Но давай сначала пожрём, а? С ног же валюсь, в животе пусто.

Он подозрительно, колючим взглядом смерил меня. Секунду колебался, словно решая, не придушить ли меня прямо здесь, но потом резко бросил:

— Пошли.

Мы ели в полном молчании. Картошка, тушенная с мясом — простое, сытное мужское блюдо. Сразу чувствовалась суровая школа, где мужики умеют готовить быстро, наваристо и без лишних изысков, буквально из того, что нашлось в холодильнике.

— Вкусно, — искренне сказал я, отправляя в рот очередную вилку. — Спасибо.

Сергей к своей тарелке даже не прикоснулся. Он сидел напротив, нервно постукивая пальцами по столу, и буквально прожигал меня взглядом.

— Ну? — не выдержал он, когда я отодвинул пустую тарелку. — Теперь говори. Без фокусов, Пахомов.

Я спокойно поднял руку, останавливая его напор:

— Я не могу рассказать тебе всё и сразу. Да ты и не поверишь. Давай сначала кое-что проясним. Ответь мне только на один вопрос. Вот это всё... — я кивнул в сторону закрытой двери в тёмную комнату. — Это у тебя по работе? Для отчётов в управление? Или... это твоя страсть? Твоё личное?

Сергей набычился. Лицо его потемнело — он явно не ожидал такого вопроса и уж точно не хотел раскрывать душу перед шестнадцатилетним пацаном. Он потянулся за сигаретой, долго щёлкал зажигалкой, шумно выпустил дым в потолок и неохотно процедил сквозь зубы:

— Тебе-то какая разница?

— Огромная, — мягко ответил я. — Если это просто работа, то забудь всё, что я сказал. Оформляй меня прямо сейчас, пиши рапорт мол ощибка. А если это то, о чём я думаю... то нам есть о чём поговорить.

Он молчал очень долго. Видимо, в его жизни вообще не было людей, с которыми он мог бы поделиться этой своей безумной, тщательно скрываемой тайной. Наконец его прорвало.

— Пахомов, твою мать... на улицу! — глухо рыкнул он, почти сорвавшись на зловещий шёпот.

Он стремительно поднял руку и выразительно покрутил указательным пальцем в воздухе, указывая на потолок, углы кухни и вентиляционную решётку. Безмолвный, но пугающе понятный жест: стены имеют уши. Оперативник КГБ или МВД, занимающийся незаконной аналитикой и теневыми схемами, прекрасно знал, по какому тонкому льду он ходит.

Сергей рывком поднялся из-за стола, едва не опрокинув стул, схватил со вешалки свою куртку и требовательно кивнул мне на выход.

Мы вылетели из квартиры в полном молчании. Не проронили ни слова ни в коридоре, ни пока спускались по гулкой, пахнущей сыростью и старой краской лестнице подъезда. Лишь когда тяжёлая железная дверь с грохотом захлопнулась за нашими спинами, и мы вышли во двор, где под тусклым светом фонарей стояла его вишнёвая «восьмёрка», Сергей глубоко, судорожно вздохнул.

Он достал из кармана помятую пачку импортного табака, дрожащими пальцами выудил сигарету и долго, нервно чиркал зажигалкой, прикрывая огонёк ладонью от сырого ветра.

— Ты совсем страх потерял, щенок? — негромко, но яростно заговорил он, выпуская струю дыма в холодный воздух. — Вслух такие вещи в квартире говорить... Ты хоть понимаешь, под каким колпаком я сам могу ходить? У нас за одну попытку разузнать такое можно на всю жизнь в спецпсихушку уехать.

Я спокойно прислонился спиной к холодному крылу его машины и засунул руки в карманы куртки сказал:ты не ответил.

— В семьдесят восьмом это началось, — тихо, со скрытой горечью заговорил он. — Я тогда по работе в Штаты летал. Командировка по линии ведомства. Там мне один человек... подарил книгу на английском. Про фондовые рынки, про глобальные циклы. Я её буквально до дыр зачитал. И всё, заболел. Понимаешь? Заразился этой хернёй на всю жизнь. У нас же тут серость, тоска, копейки эти сраные... А там — масштабы. Красивая жизнь. Мне безумно, до зубовного скрежета хотелось жить красиво, Пахомов. Не как советский мент от зарплаты до зарплаты, а по-человечески.

Он судорожно затянулся сигаретой.

— Семь лет я этим живу. Сам всё рассчитывал, графики эти чертил по ночам. И ведь работало! Я благодаря этой аналитике и поднялся в отделе. Просчитал, что доллар будет укрепляться, а за ним пойдёт мощный взлёт в Японии и вообще во всей Азии. Мои доклады наверх шли как аналитические записки, меня умным считали, двигали по службе... Да и на лапу мне прилетало от нужных людей, которые моими советами пользовались. Всё сходилось. Доллар рос, иена прогибалась, активы дорожали. А сейчас...

Сергей тяжело вздохнул, и в его глазах промелькнула растерянность сильного человека, который внезапно потерял контроль над ситуацией.

— А сейчас уже почти год, как всё пошло наперекосяк. Мои прогнозы буксуют. Модели показывают одно, а рынок творит совершенно другое. Я уже голову сломал, запутался в этих схемах...

— То есть... у тебя есть прямой выход на биржу? — тихо спросил я, подавшись вперёд.

Как вы торгуете? Через кого?,,,

Я и не заметил, как наступил вечер.

Брат несколько раз заглядывал в комнату, но, увидев меня сидящим у окна и безучастно смотрящим в одну точку, молча уходил, не решаясь беспокоить. Один раз тихонько зашла бабушка. Посмотрев на меня с ласковым беспокойством, она бесшумно поставила на стол горячий чай и тарелку с домашними пирожками. Я ел их абсолютно автоматически, всё ещё не в силах выпутаться из липкой паутины этих воспоминаний.

В комнату вошла мама. Оказывается, она уже давно пришла с работы, просто не хотела мне мешать.

— У тебя всё нормально? — мягко спросила она. — Что там в школе?

— Нормально, мам, — тихо ответил я, поворачиваясь к ней.

— Ты же помнишь, сынок, это твой последний, выпускной класс. Надо поднажать.

— Да, мам, я всё помню, —