Снова вернутся в 80. Часть 2 - Игорь Перах

Родители после моего, прямо скажем, очень странного поведения, исчезновения и поездки на Енисей уже перестали меня жестко контролировать и закручивать гайки. К тому же они были абсолютно уверены, что за мной теперь приглядывает «дядя Серёжа».

Майор Сергей разыграл перед ними идеальный спектакль: представился заботливым офицером-куратором, готовым наставить трудного подростка на истинный путь. Для моих родителей он выглядел настоящим, благородным «дядей Стёпой» из детской книжки, которому можно было без страха доверить сына. Знали бы они, какой черт прячется за этой формой...

— Ну хорошо, — вздохнула мама, немного колеблясь. — Только аккуратнее там, ладно?

— Да, мама, конечно. Мы просто у пацана дома посидим, музыку послушаем. Всё-таки последние каникулы прошли, завтра за ум браться надо.

...

Я поднимался по грязной лестнице, прижимая к груди картонную коробку с тортом, перевязанную грубой серой бечёвкой. Настоящий «Ленинградский», с шоколадным кремом и песочными коржами — в кондитерской на углу мне повезло забрать едва ли не последний.

Дверь открылась почти сразу, как только я коснулся кнопки звонка. Лена стояла на пороге в простеньком домашнем халатике, перехваченном на талии пояском. В полумраке прихожей её глаза казались огромными, почти чёрными, а россыпь тёмных волос мягко падала на плечи.

— Пришёл... — тихо, словно не веря самой себе, произнесла она. — А я думала, испугаешься.

— Я обещал, — я улыбнулся и протянул ей коробку. — Вот, к чаю. Вместо шампанского.

— Проходи, — она приняла торт, и её пальцы на мгновение коснулись моих — тёплые, чуть дрожащие от волнения. — Родители на даче. Мы одни.

В квартире царил уютный, интимный полумрак. Большой свет Лена включать не стала. В углу комнаты, на тумбочке, горел лишь маленький пластиковый ночник — родом из нашего советского детства, отливающий мягким янтарным светом. Он выхватывал из темноты угол дивана, старый сервант с хрусталём и катушечный магнитофон «Юпитер», из динамиков которого тихо, сквозь мягкий аналоговый треск и шипение ленты, лилась бархатная мелодия Джо Дассена.

«Et si tu n'existais pas...»

Если б не было тебя.

Мы сели на диван. Лена поставила коробку с тортами на журнальный столик, но открывать её не стала. Между нами повисло молчание. Не тяжёлое, не давящее, а то самое особенное, тягучее молчание шестнадцати лет, когда в груди всё замирает от предчувствия чего-то огромного и неизбежного.

Прошло минут десять. Мы просто сидели рядом, не двигаясь, вслушиваясь в хрипловатый французский вокал и мерное тиканье настенных часов. Я чувствовал, как от её плеча исходит живое, пугающее тепло. Мой внутренний взрослый циник, который ещё час назад советовал «слезть с дофаминовой иглы», сейчас трусливо забился в самый тёмный угол сознания. Здесь и сейчас я снова был тем самым пацаном. Напуганным, безумно влюблённым и отчаянно желающим этой близости.

Лена повернула голову и посмотрела на меня. В янтарном свете ночника её лицо казалось лицом ангела с византийской иконы — невероятная смесь восточной мягкости и западной утончённости.

Я не выдержал. Наклонился и мягко коснулся её губ своими.

Она вздрогнула, тихонько выдохнула мне в губы и вдруг ответила — неумело, робко, но с такой отчаянной, искренней нежностью, что у меня внутри всё перевернулось. Её руки поднялись и легли мне на плечи.

Поцелуй становился глубже, горячее. Взрослый опыт и юношеская страсть смешались во мне в какой-то безумный коктейль. Я потянул за поясок её халата. Он легко поддался, соскользнув на пол. Под ним не было ничего, кроме тонкой хлопковой сорочки.

Я целовал её шею, ключицы, чувствуя, как лихорадочно, словно пойманная птица, бьётся жилка у неё на горле. Мои ладони скользнули вверх по её бедрам, приподнимая подол сорочки. Кожа Лены была горячей, бархатистой и пахла каким-то очень простым, чистым девичьим мылом и едва уловимым ароматом маминых французских духов.

Похоть, горячая и тёмная, лавиной накрыла меня. Мозг отключился, оставляя лишь чистые инстинкты. Я легко освободил её от сорочки, любуясь её тонким, нежным телом в полумраке. Она была прекрасна — чистая, хрупкая, замершая в полузабытьи под моими руками.

Я уже готов был сделать тот самый последний, решительный шаг. Моё тело требовало своего. Но в самую последнюю секунду, когда до черты оставалось буквально одно мгновение, в моей голове словно вспыхнула сигнальная ракета.

Я посмотрел в её лицо. Глаза Лены были приоткрыты, в них сквозь туман страсти читался робкий, инстинктивный страх перед неизвестным. Она полностью доверяла мне, без остатка отдавая себя на мою волю.

И я остановился.

Тяжело, прерывисто дыша, я уткнулся лбом в её плечо, заставляя себя укротить этот первобытный голод. Я не имел права лезть сюда «грязными сапогами». Не имел права превращать её первый раз в быструю, торопливую разрядку на диване под шипение магнитофона. Она заслуживала другого.

— Игорь?.. — тихо, с испуганным недоумением прошептала она, почувствовав мою заминку. — Что-то не так? Я... я тебе не нравлюсь?

— Тише, глупая... — хрипло отозвался я, целуя её в висок. — Ты невероятная. Самая лучшая.

Я мягко переменил позу, увлекая её за собой, но не пытаясь овладеть ею. Мои руки, послушные уже не слепой похоти, а взрослому, бережному знанию женского тела, начали ласкать её. Мягко, неторопливо, скользя пальцами по самым чувствительным, потаённым изгибам.

Я знал, как заставить женщину забыть обо всём на свете. Знал, где нужно притормозить, а где — усилить нажим, как заставить её кожу покрываться мурашками от каждого прикосновения.

Лена судорожно вздохнула. Её пальцы впились в мои плечи. Она попыталась что-то сказать, но из её груди вырвался лишь тихий, протяжный стон. Страх улетучился, сгорая в том чистом, концентрированном удовольствии, которое я дарил ей секунда за секундой.

Она металась на простынях, полностью отдавшись моим пальцам, пока наконец её тело сладко не выгнулось в сильной, очищающей судороге первого в её жизни настоящего оргазма.

Магнитофон как раз затих, оставив в комнате лишь тихое шипение пустой ленты.

Лена лежала, уткнувшись лицом в мою грудь. Её дыхание постепенно выравнивалось, а по телу всё ещё пробегали редкие, приятные волны расслабления. Она медленно подняла голову и посмотрела на меня — круглыми, совершенно ошарашенными, полными искреннего удивления глазами. В них не было стыда — только бесконечное удовольствие.

— Кто ты, Пахомов? — очень тихо, почти шёпотом спросила она, вглядываясь в моё лицо так, словно видела впервые. — Откуда ты умеешь... вот так?