Арморн — Сталь вместо заклинаний - Филин Глитч

Унция. Полторы. Две.

Эверт остановился на двух с третью.

— Из куска весом в семь унций руды — две и треть унции чистого серебра. Тридцать с лишним процентов. Барон, такого выхода я в жизни не видел.

Я смотрел на серебряный королёк размером с ноготь. Он был тёплый, и в нём отражалось пламя лампы. Маленький, безобидный кусочек металла, из-за которого Валье могло потерять всё.

— Эверт. Слиток в железный ящик. Шлак в печь, перетопить с угольной пылью. Тигель отмыть до чистого. Лампа потушена. Уходи через заднюю дверь, иди мимо казармы, не через двор.

— Понял.

Он сделал всё за десять минут. Я остался один в кладовой. Перед тем как выйти, я сел на лавку и закрыл глаза. Поясница болела от ночной работы в наклоне, плечи ныли. Я не двадцатилетний барон Арморн в эту минуту. Я сорокапятилетний главный инженер «Прометея», который в очередной раз обнаружил, что нашёл слишком много.

Утром я позвал Олафа.

Он пришёл с обходом за плечами: успел проверить караул, посмотреть на лошадей, переговорить с Вигом. Виг доложил коротко: барон ходил в шахту с Эвертом, вышел в третьем часу, ничего необычного. Олаф этим удовлетворился и не стал спрашивать у меня подробностей. Он умел не задавать вопросы, на которые я не хотел отвечать.

— Олаф. Серебро в шахте есть.

Он сел напротив. Не на стул, на табурет у стены, как привык за двадцать лет.

— Сколько?

— На сегодня доказано: тридцать процентов в породе, по две унции чистого с куска весом в семь. Жила похожа не на ленту, а на гнездо. Эверт говорит, что таких гнёзд в Аркене два за всё время, и оба ушли короне.

Олаф провёл ладонью по щеке. Бельмо его глаза, как всегда, смотрело мимо, второй глаз прямо на меня.

— Барон. Если о серебре узнают, к нам приедут раньше, чем мы успеем повернуться. Не казначей. Чиновники второго ряда. Соседи. Бароны, которые помнят, что северная граница нашего баронства спорная. Кирш с юга, который захочет долю за то, что у него карьер истощился, а у нас открылся. И главное — Аркенбург узнает, что мы скрыли находку.

— Не скрыли. Не успели сообщить.

— Барон. — Олаф усмехнулся одной стороной рта. — Это разница для бумаги. Для людей разницы нет.

Он был прав. Я смотрел на стол, где лежал черновик стандарта, письмо Ренарду и записка от Марта.

Я мог продержать жилу в тайне ещё месяц-два. Расширить ход с Эвертом, дождаться второй и третьей пробы, понять окончательно — лента, карман или гнездо. Но каждый день молчания о таком серебре играет против тебя: рабочий, случайно забредший в западный штрек, лишняя свеча у Эверта в кладовой ночью, чужой глаз в Серой Броде. Велль узнает в любом случае. Вопрос — от кого первым.

— План такой. Эверт никому не говорит. Ход закрыт под предлогом ненадёжного свода. Мы не разрабатываем жилу больше, чем нужно для одного слитка раз в две недели. Слитки уходят отдельным каналом, не через Марта. Нужен человек, который не знает, что везёт.

— Не Бурт.

— Не Бурт. Бурт ведёт сталь, ему лишнего груза не нужно. И не Хорст: он гончар, не курьер. Подумай сам, кого можно взять на одну поездку без объяснений.

Олаф помолчал.

— Может быть, Дан.

Я поднял голову. Дан, валленский подмастерье. Выжил после разрыва кустарной аркебузы; левую руку до сих пор держал бережно — рана уже не кровила, но сила в кисть возвращалась медленно. На формовку к Хорсту он вышел только вторую неделю, до этого отлеживался. Тихий, неторопливый, выученный молчать ещё в мастерской Гальта. Чужой в Валье и поэтому не связанный с местными слухами.

— Дан повезёт один официальный свёрток и не будет знать, что внутри. Кому?

— Веллю, — сказал я. — Напрямую. Через коронный пост у Серой Броды, с письмом, в котором я укажу: проба руды, найденной при подготовке вентиляционного ствола. По форме это уведомление, не утаивание. По сути это работа с казной до того, как казна услышит чужие голоса.

Олаф кивнул.

— И Ренард?

— Ренарду напишу отдельно. Без подробностей о серебре. Скажу, что у нас есть новая статья дохода, которая может усилить позицию казны и должна остаться за пределами гильдейских интересов. Он поймёт, не спросит лишнего.

— А Крейн?

— Через Ренарда. Так же, как с Ростом.

Олаф встал. У двери остановился.

— Барон. Валленский след за ним тянется.

— Поэтому не к Марту и не к лавкам. На коронный пост, под печать, с обратной дорогой мимо тракта. Если кто спросит, он несёт документы по стандарту. Для чужих он подмастерье с больной рукой, а не человек из мастерской Гальта.

— Дан не дурак. Он видел, как у Гальта прятали стволы в свёртках с сапогами. Если повезёт три раза с одинаковым весом, он догадается, что везёт металл, а не сапоги.

— Знаю. На пятый раз я расскажу ему сам. До пятого раза я хочу понять, как ходит наш канал и где он рвётся.

Олаф вышел. Я остался за столом.

Письмо Веллю получилось длиннее, чем я планировал. Восемь строк казались мало, двенадцать слишком напирали. Я остановился на десяти.

«Лорд-казначей. При подготовке вентиляционного ствола в шахте Валье обнаружена руда с содержанием серебра. Первая проба на семь унций руды дала две и треть унции металла. Жила невелика, оценить запас точно сейчас нельзя. Прошу указаний по дальнейшим действиям и направляю первую плавку курьером для проверки в столичных весах. С уважением, Арморн ди Валье».

Без слова «гнездо». Без оценки запаса в фунтах. Без обещаний. Велль не любил людей, которые продают будущее раньше, чем поставили его на стол. Я сказал ему ровно то, что мог подтвердить пробой и весами.

Слиток в две и треть унции я запечатал в маленький свёрток. Снаружи холщовая ткань, внутри слой воска, под воском кожа, под кожей металл. Сверху печать Валье. Печать настоящая: если отдать слиток без неё, любой грамотный чиновник заподозрит подмену. С печатью свёрток выглядит как обычная официальная отправка, какую Валье уже посылало в столицу с рудными пробами эфирита.

Дан пришёл к полудню, вызванный через Хорста. Грязный с формовки, в холщовой рубахе, сапоги в глине. Он стоял у двери, глядя в пол. Привычка, которая не отучивается за пару недель работы у нового хозяина.

— Дан. Поедешь к Серой Броде. На коронный пост. Передашь свёрток лично смотрителю поста, в руки. Если смотрителя нет, ждёшь, не отдаёшь никому, даже его помощнику. Возьмёшь расписку с печатью