Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

Яковлев кривовато усмехнулся, чувствуя себя будто в фильме про шпионов – Ельцин широко ступал впереди, посматривая по сторонам, но не оглядываясь, и выходил к Ивановской площади.

Александр Николаевич прибавил шагу. Мысли, подстёгнутые быстрой ходьбой, зудели в голове вспугнутыми пчёлами.

Читая в газете о новых назначениях в верхах, маленький советский человек не представляет даже, к каким кадровым подвижкам привела та же смерть Брежнева, какие пешки вышли в ферзи, а сколько фигур убрано с доски вовсе.

Ещё зимой Первый секретарь Свердловского обкома рулил себе, ничем не беспокоясь, не в меру спрыскивая радость или заливая горесть, а уже в марте, по рекомендации Капитонова, персека перевели на работу в Москву. С апреля бывший хозяин Урала осваивается в отделе строительства ЦК… Да освоился уже.

Запыхавшись, Яковлев пристроился к Ельцину.

– Еле догнал вас! – воскликнул он с деланным оживлением. – Здравствуйте!

– Здра-авствуйте! – прогудел уралец, с живым интересом поглядывая на соседа. – Александр Николаевич?

– Он самый! – Яковлев добродушно улыбнулся. – Мы с вами, Борис Николаевич, почти тёзки! По отчеству!

Ельцин гулко хохотнул, приглядываясь к «почти тёзке». Они были очень похожи – не внешне, внутренне. Оба, если разобраться, относились совершенно безразлично и к государственному строю, и к господствующей идеологии. Нет, обвинять их в антикоммунизме не стоило бы, просто и Яковлев, и Ельцин принимали те правила для элит, что были писаны на советских скрижалях, и следовали им.

А иначе они бы не добились того, что ценили больше всего на свете, к чему стремились всей душой – власти.

– Борис Николаевич, – обычным голосом заговорил Яковлев, незаметно направляя спутника к Большому Кремлёвскому скверу, – смотрели, небось, «Ленинский университет миллионов»?

– Смотрел… – Ельцин зыркнул настороженно, исподлобья.

– И как вам?

Осторожность приросла хмуростью:

– Да как вам сказать…

– А, по-моему, тут и говорить не о чем! – Александр Николаевич резко взмахнул кулаком. – Материться впору! Андропов извратил идеалы коммунизма, идеалы революции! Всё его интервью – это, по сути, манифест реформиста, отказывающего нашей эпохе в уме, чести и совести. И я не преувеличиваю! Да где ж это видано, чтобы партию отделяли от народного хозяйства, как… как церковь от государства?!

– Ну-у, почему… – замычал Ельцин. – Парткомы на заводах, на фабриках остаются ведь…

– Да! – по губам Яковлева скользнула иезуитская улыбочка. – Но членов КПСС предложено закреплять уже не по месту работы, а по месту жительства! И тому же парторгу будет гораздо труднее надавить на рядового коммуниста, не особо поддерживающего линию партии. Ну, и где тогда окажется ценнейшее качество КПСС, достигнутое Владимиром Ильичом – партийное единство? В каком, извините, месте? Но даже не это главное… Вот, я вчера разговаривал с нашим секретарём по сельскому хозяйству, с Горбачёвым…

– А-а… Видел, видел! – закивал уралец. – Михаил… Семёныч, кажется?

– Сергеевич, – сухо поправил Яковлев. – Я ему и говорю: «Был до вас Кулаков, держал селян в кулаке… простите за нечаянный каламбур! А вам-то как теперь управлять агропромышленным комплексом? Ведь и колхозы, и совхозы уходят, так сказать, в автономное плаванье, будут жить и работать сами по себе! Даже министерства профильного, и того скоро не будет, один „Сельхозбанк“ останется!» А Михал Сергеичу и сказать нечего, охает только, да причитает. Вы понимаете, что происходит? Реформисты отбирают у компартии её направляющую роль! Куда это годится? И этот процесс, кстати, коснётся и вас, Борис Николаевич, как секретаря ЦК по вопросам строительства! Ведущие специалисты Минстроя уже переводятся в «Стройбанк», а к весне министерство полностью «демонополизируют и разукрупнят». Останутся, разве что, нынешние главки в формате производственных объединений или строительных организаций – «Главстальконструкция», «Главсантехмонтаж», «Главсевзаппромстрой» и так далее. А мне, думаете, легче? Международный отдел! – фыркнул он насмешливо. – И чем мне настоятельно рекомендуют заниматься? Снижением международной напряжённости! Деконфликтацией! Да какая, к бесу, деконфликтация? Какая может быть разрядка, если СССР окружён враждебными капстранами или их сателлитами? Если мы даже в странах СЭВ держим группы войск?

Испустив тяжкий вздох, Яковлев смолк, выдерживая паузу. Если его визави станет спорить или озабоченно поцокает языком, выражая вежливое сочувствие, значит, он неверно определил этого человека. Ельцин – выраженный властолюбец и весьма амбициозный себялюбец, к тому же самодур, но чрезвычайно энергичный…

– Стало быть, вы, Александр Николаевич… э-э… как бы контрреформист? – остановившись посреди еловой аллеи, уралец смотрел прямо в глаза.

Яковлев, чувствуя облегчение, лишь обозначил улыбку.

– Без «как бы», Борис Николаевич! И я – не в меньшинстве. Партия, как и всё советское общество, расколота пополам. Одни хотят перемен, а другие… А другим есть, что терять! И это не только идеалы. – Он глянул пристально, не отводя зрачков. – Предстоит борьба, Борис Николаевич, долгая и упорная. Такую борьбу в своё время вёл Ленин – и победил меньшевиков. Сталин ввязался в жестокую драку с троцкистами – и тоже одержал победу. Даже Брежнев, и тот свалил Хрущёва! И вот опять проблема выбора… Чью сторону занять? Поддержать тех, кто готов отстоять идеалы Великого Октября? Или тех, кто готов пожертвовать ими ради братания с Западом и убогого мещанского благополучия? Борис Николаевич, – негромко, но с чувством сказал «контрреформист», – я вам ничего не обещаю. Ну, разве что избрание секретарём ЦК и кандидатом в члены Политбюро! Но когда мы победим…

– Я с вами, Александр Николаевич! – твёрдо сказал Ельцин, просчитав шансы.

И Яковлев крепко пожал протянутую руку.

Пятница, 26 октября. День

Ленинград, улица Железноводская

Я покинул парадное, ведя Ясю за руку, и оглянулся. Софа Мазовер снимала квартиру в неказистом доме – пятиэтажке из серого силикатного кирпича – но нам было уютно в её чистенькой однушке, уютно и хорошо. Наверное, ещё и потому, что ключики подружке Софа дала из девичьей солидарности и по доброте душевной.

Забавно, но саму звезду Химфака я ещё не видел, разве что на фото – худенькая, тоненькая, кудрявая. С большими, широко расставленными глазами, в которых плескалась извечная еврейская печаль да невысказанный вопрос.

Яся прижалась тесней, и я обнял её за плечи – мягкую-мягкую, ласковую-ласковую.

– А ты заметил, – сказала девушка, кивая на лавочки у парадного, – что мы ещё ни разу не проходили «сквозь строй» местных бабусек? Вот, когда я одна заглядывала к Софе, эти блюстительницы порядка сидели в два ряда, и просвечивали меня, как рентгеном!

– Наверное, мы попадаем в пересменку, – улыбнулся я. – Одни бабки покинули пост, чтобы ужин готовить или, там, внуков из садика забирать, а другие ещё не вышли на дежурство.

Ясмина хихикнула