Сантехника вызывали? - Алекс Купин

Гастроном № 17, который я заприметил ещё вчера, его же рекомендовал и змей, находился на углу Большого и Девятой линии. Я зашёл внутрь и окунулся в атмосферу советской торговли. Вкусно пахло хлебом, колбасой и сыром. За стеклянными витринами лежали сыры — всего три сорта, синенькими циферками по бокам, колбаса варёная и полукопчёная, масло, маргарин. В кондитерском отделе стояли пирамиды из коробок с печеньем и конфетами. У прилавка с молоком уже выстроилась очередь, в основном это были женщины с бидонами и авоськами.

Я встал в очередь и принялся ждать, решил что сперва тоже куплю молока и творога. А ещё сметаны, говорят она в СССР была вкусная, вот и попробуем. Очередь двигалась медленно, и я успел рассмотреть всех покупателей. Женщина в синем плаще нервно поглядывала на часы. Старушка с бидоном рассказывала соседке про какую-то «Зинку из седьмой квартиры, которая опять с мужиком поругалась». Я невольно улыбнулся. В этом времени, как и в моём, люди жили своей обычной жизнью: ругались, мирились, ходили за молоком, стояли в очередях.

— Мужчина, вы молоко-то брать будете? — раздался не очень вежливый голос продавщицы, и я очнулся от размышлений.

— Мне молоко, кефир, сметану, — перечислил я. — И творог, если есть.

— Есть, — продавщица, дородная женщина в белом халате поверх синего платья, ловко сгрузила в мою авоську две бутылки молока, одну кефира, банку сметаны и пачку творога. — С вас рубль пятьдесят три копейки, если тару потом вернете, то сорок пять копеек вернём, — а что удобно подумал я, и вспомнил, что сейчас, ну точнее в моём времени, никак не мог перестроиться,такое есть в Германии, спёрли небось у Советов.

Я отсчитал деньги, расплатился и отошёл к следующему прилавку, в этот раз к мясному. Там тоже была очередь, но поменьше. Запах сырого мяса смешивался с запахом хлорки, которой мыли полы.

— Чего желаете? — спросила продавщица за прилавком.

— Мне обрези килограмма три, я прикинул сколько жрёт змей и решил взять побольше, — сказал я. — И печёнки, если есть.

— Печёнка с утра была, но быстро разобрали, — ответила она. — А обрезь есть.

— Тогда ее.

Она завернула мясо в плотную бумагу, протянула мне. Я расплатился, купил ещё яйца, макароны, курицу на суп и немного фарша на котлеты, пришлось вернуться, и направился к выходу, как вдруг услышал за спиной женский голос:

— Ой, товарищ! Товарищ Громов, вы ли это?

Я обернулся. Передо мной стояла немолодая женщина в ситцевом платье и светлой косынке, с авоськой в одной руке и зонтиком в другой. Лицо её показалось мне смутно знакомым, хотя я точно знал, что никогда раньше её не видел.

— Я, — сказал я осторожно, не рискуя называть её по имени.

— А я гляжу и никак не пойму вы не вы? — женщина улыбнулась. — Давно вас не видела. Вы уж простите, что я к вам, но тут такое дело...

— Какое дело? — спросил я.

— Я ж про Михалну хотела поговорить, — она понизила голос и оглянулась, словно боялась, что кто-то подслушает. — Вы ведь к ней ходили, когда она ещё жива была? Трубу ей чинили.

Я напряг память. Михална, видимо та самая старуха, после смерти которой завелась баньши. Значит, эта женщина что-то о ней знает.

— Ходил, — кивнул я.

— Так вот, я её соседка, — продолжила женщина. — Мы с ней через стенку жили, а я потом к детям перебралась, им трëшку дали, ноги знаете совсем не ходят, тяжело одной в коммуналке, — начала причитать она. — И я вам хочу сказать: вы уж разберитесь, что там у Клавдии Петровны в квартире делается. Потому что это всё из-за Михалны. И из-за Клавдии тоже, — она снова оглянулась. — Они ж с Михалной не ладили. Я не то чтобы сплетни развожу, но вы уж извините, дело такое... Михална перед смертью на Клавдию обижена была. Говорила, та у неё сервиз старинный выманила, ещё царёвых времён. Чуть ли не силой забрала. Михална плакала, говорила ей мол, последняя память о родителях, а она забрала и не отдаёт. Вот и накликала, наверное, нечисть эту. А теперь весь дом страдает.

Я слушал, и в голове у меня начала складываться картина. Значит, Клавдия Петровна была не просто свидетельницей, а, возможно, причиной появления баньши. Или, по крайней мере, одной из причин.

— А в чём именно ссора у них была? — уточнил я. — Только из-за сервиза?

— Да не только, — женщина махнула рукой. — Михална вообще на всех обижена была. На сына, что уехал и забыл её. На соседей, что не навещали. На ЖЭК, что трубы мол плохо чинят. Она и на вас, кажется, тоже обижалась — говорила, обещали трубу заменить, а не заменили. Но на Клавдию — особенно. Они сначала дружили, вместе чаи гоняли на кухне. А потом что-то не поделили. Не знаю уж, что именно, только Михална последние месяцы с Клавдией даже не здоровалась. А та к ней всё равно заходила, интересовалась здоровьем. Михална её выгоняла, а Клавдия всё равно заходила.

— Понятно, — медленно сказал я. Значит, Клавдия Петровна, не просто случайная жертва. Она сама часть этой истории. Возможно, даже ключевая фигура. И ведь не сказала ничего. — Спасибо вам за информацию. А как вас зовут, простите запамятовал.

— Ничего, ничего, я понимаю, нас то много, а вы один. Нина Павловна я, — представилась женщина. — Из пятьдесят первой квартиры. Если что, заходите, вам сейчас свой новый адрес дам, — женщина продиктовала адрес квартиры сына. — Я Михалну хорошо знала, могу ещё что рассказать.

— Обязательно зайду, — пообещал я. — Спасибо, Нина Павловна.

Мы распрощались, и я вышел из гастронома. Авоська оттягивала руку, в голове крутились мысли о Михалне, Клавдии Петровне и баньши. Похоже, эта история была сложнее, чем я думал. Дело было не просто в том, что сын уехал и забыл мать. Нужно будет обязательно поговорить с Клавдией Петровной. Но это в понедельник, когда я вернусь к работе. А пока у меня выходной. Личный день если хотите.

Я перешёл дорогу и купил в киоске свежий номер «Ленинградской правды». Потом, вспомнив про квас, отстоял небольшую очередь у жёлтой бочки. Продавщица в белом халате налила мне полную кружку. Я сделал