Сантехника вызывали? - Алекс Купин

— Кузя, — сказал я задумчиво, — а ты не знаешь, что там в подвале? Ты ж вроде говорил там кого-то за ногу цапнули. Там что, ещё одна букарица?

— Не знаю, — ответила правая голова. — Иваныч в подвал не ходил в последнее время. Говорил, что там трубы менять надо, но у него всё руки не доходили. А Санька этот вечно куда-то лазает. Может, обычная крыса была.

— Может, — согласился я. — А может, и нет. Ладно, с этим тоже в понедельник разберёмся. А пока пойдём ужинать.

На ужин я сварил сосиски, их я тоже купил в гастрономе, отстояв ещё одну очередь и гречку, найденную в шкафу. Кузя получил добавку мяса и был совершенно счастлив. Я ел, смотрел в окно на закатное небо, и чувствовал, как что-то внутри меня успокаивается.

Глава 9

— Громов! Николаич! Живой!

Я едва переступил порог ЖЭКовской подсобки, как на меня налетел вихрь в синей робе. Вихрь хлопнул меня по плечу так, что я покачнулся и едва устоял на ногах, а потом, не сбавляя темпа, затараторил:

— А мы уж думали, тебя баньши того! — он показал пальцем в потолок, — Фёдор Иваныч заходил в пятницу, доложил обстановку. Совсем, говорит, память отшибло, ничего не помнит, даже как вантуз держать. А я ему говорю: «Фёдор Иваныч, руки-то помнят, даже если голова забыла!» Ну, ты это, Николаич, не обижайся, я просто по-свойски. Ты ж меня помнишь? Саня я, Коростылёв. Ну, Санёк. Ты меня ещё в том году от кикиморы спас, когда я на Тучковом мосту застрял. Я тогда по дурости один полез, без напарника, а она меня за ногу — хвать! — и в воду тащит. А ты сверху вантузом — бах! — и её как ветром сдуло. Я потом неделю хромал, но зато живой остался. Помнишь?

Передо мной стоял молодой парень лет двадцати пяти, светловолосый, курносый, с россыпью веснушек на переносице и таким открытым, жизнерадостным лицом, что даже тошно стало. Я по утрам обычно хотел одного, кофе и кого-нибудь убить. Но кофеен тут не было, а чай совершенно не вставлял. В правой руке он держал здоровенный разводной ключ, которым активно жестикулировал, так что мне пару раз пришлось уклоняться, чтобы не получить уже реальную амнезию, вместе с сотрясением.

— Саня, — вставить хоть слово было ещё тем квестом. — Рад тебя видеть. Ну и приятно познакомиться заново что ли. — я протянул руку для рукопожатия. Руку он рожал крепко, силы у него были ого-го.

— Не помнишь, значит, — парень кивнул, но не расстроился. Мне показалось, что он был вообще не из тех людей которые парятся по таким мелочам, ну подумаешь напарник тебя не помнит.

— Нас Иваныч предупредил, мы с Лёхой, Лëху ты тоже не помнишь? — дождавшись кивка продолжил. — Так вот, мы с ним в пятницу после смены ещё обсуждали: как ты там, оклемаешься или нет? Лëха сразу сказал, что ты мужик крепкий, так что скоро будешь в строю, а я вообще сомневался, ты уж прости. Короче, главное, что живой. У нас тут без тебя полная запарка, вызовов — во! — он провёл ребром ладони по горлу. — Сезон, сам понимаешь. Август, духи активизируются перед осенью. Им, видите ли, прохлада по нраву. А тут ещё дожди эти, сырость, подвалы затопляет — благодать для нечисти. Так что ты вовремя, зашиваемся без тебя.

— Саня, не грузи человека с порога, — раздался спокойный, слегка картавящий, голос из глубины подсобки, и оттуда вышел второй мужчина.

Этот был постарше, лет тридцати пяти, коренастый, с короткой стрижкой, открывающей высокий лоб с залысинами.

— Алексей, можно просто Лёха, — он протянул мне руку. — Ты меня не помнишь, это я уже понял. Мы с тобой пять лет бок о бок. Духов вместе погоняли изрядно. Помнишь Смоленское кладбище? Нет, не помнишь, конечно. Ну, я потом расскажу. История долгая, там утопленник в пруду завёлся, мы его вдвоём выманивали.

— Здоров, Лёха, — я пожал протянутую руку. — Не помню, но думаю сработаемся снова.

— Сработаемся, куда денемся, — Алексей кивнул и похлопал меня по плечу, по-дружески. — Да ты не переживай, вспомнишь ещё.

Мужики заговорили о своём, а я получил пару минут оглядеться. Подсобка была небольшая, с обшарпанными стенами серого цвета, вдоль которых тянулись деревянные стеллажи, забитые инструментами, мотками проволоки, банками с краской, паклей, прокладками всех размеров, ржавыми вентилями, обрезками труб и ещё Бог знает чем. В углу стояли вёдра, швабры и мешки с цементом. Посередине всего этого стол, покрытый вытертой до дыр клеёнкой в красную клетку, на нём электрический самовар, три кружки и начатая пачка печенья «Юбилейное». Над столом висела лампа без абажура, свисавшая на перекрученном проводе. На стене отрывной календарь, показывающий понедельник, 26 августа 1985 года, и самодельный стенд с надписью «Лучшая бригада ЖЭКа-3», выведенной красной тушью. Под надписью красовались три фотографии, приколотые канцелярскими кнопками: на одной — я (ну, Громов) в рабочей робе, с вантузом в руке и мрачным выражением лица; на второй — Саня, улыбающийся во весь рот и показывающий большой палец; на третьей — Лёха, строгий и вытянутый в струнку.

— Чаю хочешь? — спросил Лёха, заметив мой взгляд, задержавшийся на кружках.

— Давай, — я сел на свободный стул поставил вантуз рядом, прислонив его к столу и опëрся локтями на край стола. — Только я без сахара.

— Без сахара? — Саня удивлённо приподнял брови, да так, что они чуть не уползли под светлую чёлку. — Вот это новости. Ты ж раньше три ложки клал, а то и пять.

— В больнице отучили, — я усмехнулся. — медсестра сказала, что мне его нельзя. Давление шалит сильно. Худеть буду.

— Давление — это да, — философски заметил Лёха, ставя чайник. — У меня у самого после тридцати скакать начало. Врачи говорят что нервы. А как тут не нервничать-то, когда у тебя каждый второй вызов — либо утопленник, либо кикимора? Нет, в нашем деле без нервов никак. Ну а худеть это хорошо, за здоровьем следить надо. Я даже журнал начал выписывать, Спорт называется. — он весь приободрился, словно гордился этим. Хотя, с другой стороны — молодец!

Самовар закипел