Не тот Хагрид - Алексей Савчук

было равных — растущий организм полувеликана требовал постоянной подпитки. Но сегодня все было иначе. Я съел всего пару штук, без особого аппетита ковыряя вилкой третий**. Все мои мысли были поглощены грузом сказанного. Отец же, наоборот, ел с каким-то ожесточенным, отчаянным видом, словно пытался заесть пережитый стресс. Он съел свою порцию, потом мою, и только допив чай, откинулся на спинку стула. Его взгляд был потерянным, уставленным в пустоту его собственной пустой чашки.

— Папа, так что мы будем делать дальше? — спросил я, нарушив тишину. Я чувствовал, что должен направить его, пока он не утонул в своих мыслях. — С чего начнем?

Отец медленно поднял на меня глаза. В них все еще была боль, но к ней добавилось что-то еще — тяжелая, взрослая решимость, в которой мне, как я понял, не было места.

— Я разберусь, Рубеус, — его голос был тихим, но твердым.

— Но я могу помочь, — я подался вперед. — Я могу рассказать, на что обратить внимание, какие могут быть опасности, на кого можно опереться…

— Ты уже помог, — мягко, но непреклонно прервал он. — Ты предупредил. Этого более чем достаточно. А все остальное — это взрослые дела. Очень серьезные и опасные.

Я помолчал, подбирая слова. Напор здесь не поможет.

— Но если они опасные, тебе тем более нужна помощь, — спокойно возразил я. — Мы же договорились, что мы — союзники.

— Так и есть, — отец наклонился и положил свою широкую ладонь мне на плечо. Она была крепкой и сильной, но для меня, уже сейчас заметно более крупного, чем мои сверстники, не казалась огромной. — Ты мой самый главный союзник. Поэтому твоя задача сейчас — расти, хорошо кушать и набираться сил. А моя работа — защитить тебя.

— Защитить, а не отгородиться, — тихо поправил я. Мой голос звучал почти умоляюще. — Папа, я знаю, что я еще ребенок. Но мои видения, мои знания — они не детские. И если мы не будем действовать вместе, мы можем упустить время. Какой у тебя план? Ты поговоришь с Дамблдором? Расскажешь ему или еще кому-то?

Отец вздохнул и отвел взгляд в сторону, где официантка протирала соседний столик.

— Я все обдумаю. Не сейчас, — его тон не предполагал возражений. — Не торопи события, Рубеус. Тебе еще рано вникать в такое.

— Рано? — я не сдавался, хотя чувствовал, как внутри все сжимается от бессилия. — Папа, мне не рано было видеть твою… твою смерть! А помогать тебе ее предотвратить — рано? Это нелогично! Скажи мне, что ты будешь делать, и я скажу, как это может быть опасно! Ты не можешь просто отмахнуться от моих знаний.

Он поморщился, услышав слово «смерть» во второй раз, и я понял, что задел за живое. Но он не сдавался.

— Хватит, Рубеус, — его голос стал жестче. — Мы не будем больше это обсуждать. Я сказал, я разберусь. Тема закрыта.

— Но почему? — тихо спросил я, чувствуя, как подкатывает к горлу ком. — Ты мне не доверяешь? Думаешь, я все выдумал или что-то не так понял?

— Доверяю! — он повысил голос, но тут же осекся, оглянувшись. Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Я тебе доверяю больше, чем кому-либо на свете, Рубеус. Но доверие и… опора — это разные вещи. Я не могу взвалить на плечи своего сына такую ношу. Не могу рисковать тобой.

— А я не могу просто сидеть и ждать! — ответил я, стараясь не повышать голос, но вкладывая в него всю свою настойчивость. — Ты хочешь, чтобы я жил обычной жизнью, пока знаю, что над тобой нависла угроза? Чтобы я ходил в школу, делал уроки, а в это время ты в одиночку пытался бы обмануть судьбу? Это не защита, папа. Это пытка.

Я замолчал, давая ему осмыслить мои слова. Он долго смотрел на меня, и в его взгляде смешались любовь, страх и упрямство.

— Пойми, — начал он наконец, и его голос звучал глухо, — когда ты становишься отцом, твой мир переворачивается. Твоя собственная жизнь перестает быть главной. Главной становится жизнь твоего ребенка. Все, что я делаю, я делаю ради тебя. Чтобы у тебя было детство. Чтобы ты мог смеяться, играть, совершать глупости. А все, о чем ты говоришь… это конец любого детства. Это мир взрослых, полный интриг, опасностей и вещей, о которых таким, как ты, не следует даже знать.

— Но я уже знаю! — возразил я. — В этом-то все и дело! Я не могу просто «развидеть» то, что видел, стереть себе память. Ты просишь меня притвориться, что я обычный ребенок. Но я не обычный. И если я буду притворяться, я не смогу тебе помочь. А если я не смогу тебе помочь, и случится то, что я видел… я себе этого никогда не прощу. Ты хочешь, чтобы я жил с этим грузом?

Мои слова повисли в воздухе. Отец откинулся на спинку стула и провел рукой по лицу, словно стирая с него усталость. Он выглядел постаревшим на десять лет за один только час.

— Я не прошу тебя притворяться, — устало сказал он. — Я прошу тебя довериться мне. Довериться, что я, как твой отец, знаю, что для тебя лучше. А лучше для тебя — быть как можно дальше от всего этого.

— А что, если твое «лучше» и приведет к худшему? — я задал вопрос прямо. — Что, если, пытаясь защитить меня, ты совершишь ошибку, о которой я мог бы тебя предупредить? Что тогда? Твоя гордость стоит твоей жизни? Нашей жизни?

Он вздрогнул. Слово «гордость» попало в цель.

— Это не гордость, Рубеус, — процедил он сквозь зубы. — Это ответственность. Моя ответственность за тебя.

— А моя ответственность — за тебя! — не отступал я. — Или ты думаешь, что только родители несут ответственность за детей? Я видел будущее. Это делает меня ответственным. Нравится тебе это или нет.

Мы смотрели друг на друга, и это был уже не спор отца и сына. Это был спор двух мировоззрений. Мировоззрения любящего родителя, для которого безопасность ребенка превыше всего, и мировоззрения человека, обладающего знанием, для которого бездействие равносильно предательству.

— Хорошо, — неожиданно сказал он, и я на мгновение понадеялся, что пробил его стену. — Допустим. Просто допустим, я соглашусь тебя слушать. Что ты предлагаешь? Что ты можешь сделать? Пойти со мной в Министерство? Учить меня, взрослого волшебника, как сражаться?

В его голосе слышалась неприкрытая ирония, и мое сердце снова сжалось от обиды. Он все еще видел во мне ребенка, играющего во взрослые игры.

Волна холодного разочарования и бессилия снова окатила меня. Я смотрел на