"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

– Что с ним случилось?

– Об этом нужно спрашивать тех двоих. Они его иногда навещают. Насколько я понял из характера ранения, с которым он поступил, это был удар боевого молота в лоб.

– Боевой молот вышел из военного употребления лет двести назад, – возразил Амрай.

– Видать, вы никогда не были на большой гладиаторской арене, генерал. Там что только не употребляют.

Амрай понял намек, нервно тряхнул рукавом и сделал пару шагов вперед.

– Отан! – позвал он.

Никакой реакции.

– Отан, это я, Ордеш.

Мягкий прыжок вниз и полуповорот. Положение тела такое, словно в руке меч и человек ждет начала поединка. Амрай с братом были не просто похожи. Они выглядели, как близнецы. Только у Отана из-под спутанных волос на лбу виднелся вдавленный рубец размером с треть ладони, темно-красный в центре и блестящий по краям. Поза у него была опасная. И ни тени узнавания в глазах.

– Амрай, не подходи к нему, – попросил Лал.

Настороженный взгляд сумасшедшего перешел с Амрая на мастера Барха, скользнул по советникам и остановился на Лале. Советники безотчетно отступили назад. Шошен смотрел, брезгливо кривя тонкий рот. Бусен, учивший когда-то грамоте княжеских детей, выглядел огорченным. В отводке коридора особо было не развернуться. Пять-шесть шагов от решетки и выход в общий, как его назвал Барх, «зверинец», откуда раздавались то хохот, то всхлипы, то бессвязные выкрики. Лал на всякий случай подвинулся ближе к Амраю.

– Отан, ты помнишь меня?..

– Бесполезно, генерал. Он не помнит даже кто он сам, – махнул рукой мастер. – Он навсегда застрял на своей арене. Каждый день ждет боя. Иногда нам его устраивает. За два года покалечил пять человек. И убил одного прекраснодушного дурака, который решил, что сможет ему помочь. Поэтому он отделен от остальных. Поэтому – так. Отойдите от греха...

Отан издал какой-то гортанный призывный звук. Амрай шагнул к нему еще ближе. В момент, когда сумасшедший кинулся на решетку, нанеся по воздуху удар воображаемым оружием, Барх и Лал одновременно отдернули Амрая от выброшенных к нему рук.

– Видите, – сказал Барх. – Его даже накормить проблема. Бывает, шваброй к нему миску толкаем.

Советники зашептались между собой.

– Мы можем забрать его отсюда? – спросил Амрай.

– Счастлив буду избавиться. Правда, не представляю, как вы это осуществите. Разве что в кандалах или колодках. Или в железной клетке, как зверя.

– А что будет, если он сбежит? – поинтересовался Лал не столько у мастера Барха, сколько у Амрая.

– Лучше даже не фантазировать, – покачал головой мастер Барх.

– Везти княжеского сына домой в кандалах, как преступника, позорно, – сказал советник Бусен.

– Но нужно как-то попытаться, – добавил Шошен. – Содержать княжеского сына в богадельне еще позорнее.

– А привезти его вот такого, в пару к княжне Ретте, и посадить в Зерелате в клетку, чтоб все вокруг сказали, что княжеская семья проклята и вырождается, будет в самый раз, да? – негромко произнес Лал.

– Лалле, этот вопрос тебя не касается, – довольно резко осек его Амрай. – Стой в стороне и не вмешивайся.

Лал пожал плечами и прислонился к перегородке возле ларя, за которым составлены были ведра, метлы и та самая легендарная швабра. Отан не отрывал от него глаз, и это Лалу нравилось все меньше. Был бы Лал зверем, от этого взгляда шерсть на загривке стояла бы у него дыбом. А с клыков, как говорил Амрай, капала бы пена.

Мысль везти с собой в Зерелат психа не казалась ему здравой. Да, может быть, Амрай остался бы князем даже в присутствии старшего умалишенного брата. В княжеском совете, вроде бы, собрались разумные люди, упрямиться и утверждать очевидный бред они не станут. Но что бы князь сам чувствовал и что говорили бы про него другие, если бы он стал держать брата в клетке? А без клетки тут было не обойтись. Злым языкам даже показательным примером не докажешь, что потерявший разум, но не потерявший навык убивать гладиатор опасен, что его кормят с швабры и держат на расстоянии даже от других небезопасных психов. Лал злился от того, что сейчас видел и слышал. Наверное, до приезда в Иракту все у них с Амраем было непозволительно хорошо. Подобной любовной идиллии он не переживал с семнадцати лет. Он даже потихоньку начал менять свое отношение к помощи и заботе со стороны другого человека. Что было совсем против его правил, поскольку в помощи и заботе нуждаются слабые, а он себя к слабым и беспомощным не относил. Но теперь, благодаря Амраю, он не ощущал себя задраенным наглухо, как бункер. Не воспринимал хорошее отношение к себе, как попытку что-то ему навязать, пусть даже это что-то – полезное для него и нужное. Поверил в возможность счастья для себя. Расслабился. Что в верхнем мире Тай равнозначно «подставился». И вот, на-ка, получи, дорогуша, клинический случай иерархической агрессии в исполнении его сиятельства князя Ордеша Амрая. Словно Лал младшая мелочь из дворцовых советников и у них не было прекрасных долгих декад под одним одеялом по ночам и долгих дней за руку в дороге. А княжеские советники присмотрели для зерелатского двора нового жильца в виде опасного психа. Позитивная фаза заканчивалась, пора было начинаться черной полосе. По крайней мере, такое было предчувствие. И оно не обмануло.

Начавшийся было неприятный разговор между Амраем и его советниками о переезде Отана в Зерелат перебил сам Отан. Лицо его на краткий момент прояснилось и он вдруг выговорил:

– Бу... Бу-сен?.. – и потянулся к советнику.

– Мальчик мой, – обрадовался Бусен и, прежде, чем кто-то успел его остановить, двинулся навстречу и протянул Отану руку.

Барх шагнул наперерез, но поздновато. Отан сгреб их обоих и ударил друг о друга. Бусен стал оседать на пол. Одной рукой Отан душил его, завернув край воротника за прут решетки, другой пытался удержать мастера Барха. Барх извернулся, ткнул Отана сквозь решетку ногой, мигом остался без сапога и, бросив: «Я за помощью», – поскакал прочь. Шошен, не теряя брезгливого выражения на тонкогубом лице, попятился вслед за Бархом. Амрай, естественно, попер на опасность вперед. Чего еще от него было ждать в дурдоме, где все свои. Лал зарычал от злости на князя. В том, что сейчас достанется каждому, сомнений у него не было ни малейших.