Сага о кораблях - Энн Маккефри

охваченный безутешной тоской. Кажется, она даже называла ее номер: 732. Да, трудно найти место, где можно лучше оплакать утрату, чем этот сумрачный темно-багровый мир, словно специально созданный для вечной скорби. А может, 732, стремясь кануть в раскаленное жерло извергающегося гиганта, в последний миг по стечению обстоятельств отклонилась от огнедышащей пасти и неподвижно застыла в потоке лавы у подножия вулкана? А потом, обратив истерзанный разум на этот унылый мир, стала принуждать несчастных тысячами идти на смерть во искупление гибели своего возлюбленного?

В этот миг прозрения Хельва со всей ясностью осознала свой долг, и ей сразу пришел в голову план, ведущий к успеху. С гениальной находчивостью, порожденной полным отчаянием, она запела – глубоким бархатным баритоном, окрашенным печальным томлением, подчинив разум чистой интуиции:

– Смерть, приди и дай забвенье.

А когда алиотийцы, как завороженные, покорно повторили первую строку, пропела фразу еще раз, но на терцию выше. У Хельвы возникло ощущение, что ей послушно вторит огромный отлично срепетированный хор, и она без колебаний использовала этот феномен для осуществления своего замысла.

– Я устал, но сон нейдет…

И на квинту ниже:

– Думы разум истерзали…

А потом снова вверх, сразу на целую септиму, создавая рассчитанный диссонанс с хором, монотонно повторяющим предыдущую строку, диссонанс, задевающий внутренние струны, наполняющий душу невыразимой тоской:

– Все забыть, отдохнуть, умереть… – пела Хельва, меняя тембр на щемящий, проникновенный тенор. И снова вниз, к первой музыкальной фразе, но на этот раз баритон вложил в нее горькое презрение:

– Смерть, приди и дай забвенье.Все забыть, отдохнуть, умереть…

Последнее слово прозвучало мощным крещендо, наполненным жестокой издевкой, и перешло в насмешливый шепот, который еще долго висел над площадью, когда плач хора, покорно взлетевшего на септиму вверх, уже затих.

– Ценком вызывает Кей-Эйч-восемь-три-четыре, отвечайте! ОТВЕЧАЙТЕ! – суровый официальный голос Ценкома базы Регул пробился даже сквозь фантастические музыкальные импровизации Хельвы.

– Спасите наши души! – переходя на резкое, вибрирующее сопрано, выкрикнула Хельва.

Голос ее был услышан и по экстренной связи, и на контактном диапазоне алиотийцев. Хор с готовностью подхватил громкий сигнал бедствия. Хельва затаила дыхание – она увидела, как Кира непроизвольно вздрогнула, услышав знакомый призыв.

– Спасать ваши души? – переспросил Ценком. – Вы с ума сошли! Это же надо дойти до такой дури – диланизировать на весь Алиот!

И тут Хельва ошеломленно поняла, что именно этим она и занимается, – диланизирует! Отчаянный призыв к Кире – единственный способ, который ей оставался, чтобы избавить девушку от наваждения, – соединившись с музыкой, обрел форму дилановского протеста, воздействующего на глубину подсознания. Хельву захлестнула волна радости: теперь она знает, как использовать этот эффект в своих целях!

Едва заметно ускорив темп, она снова повторила первую строку, но теперь это было не тоскливое легато, а насмешливое стаккато. Пока хор с упорством идиота повторял за ней фразу, копируя мельчайшие оттенки, она торопливо доложила Ценкому:

– Глава религиозной иерархии Алиота – беглый корабль семь-три-два. Религиозная мотивация – смерть!

– А напарница? Где твоя напарница? – поперхнулся Ценком.

– Сообщите отключающий код для семь-три-два! – прошипела Хельва и запела вторую строку Дилана, все сильнее ускоряя темп и вкладывая в звук максимальную силу убеждения.

– Отвечай! – не унимался Ценком.

– Нет у меня времени объяснять, дубина ты стоеросовая! – рявкнула Хельва. – Давай отключающий код!

Она взметнула голос на полторы октавы вверх, переходя в регистр драматического тенора. Следующая фраза стрелой взвилась над площадью, неся звуковой заряд такой пронзительной силы, что он просто не мог не разрушить транс, охвативший ее напарницу.

Сопровождающие Киру стражи брели, пошатываясь, как пьяные. На них тоже сказывалось действие коварных паров, заполнивших всю площадь. Они держали девушку за руки, но Хельва, вынужденная следить за ней со своего места в последнем ряду огромного хора, не могла разглядеть, удерживают они свою пленницу или цепляются за нее, чтобы устоять на ногах. Кира, единственная на всей площади, была неуязвима к действию галлюциногенных газов.

– Все забыть, отдохнуть, умереть! – насмешливо гремел тенор, яростно бичуя стремление Киры к смерти.

– Зря стараешься, – скептически заметил Ценком. – Разве не видишь? Она решила умереть.

– ОТКЛЮЧАЮЩИЙ ПАРОЛЬ! – вновь переходя на звонкое сопрано, возопила Хельва по экстренной связи и тут же возвысила над толпой оглушительный, исполненный грозной силы голос, гремящий ожесточенным протестом:

– Все забыть, отдохнуть, умереть!

Последняя фраза язвительной издевкой разнеслась над площадью. Хор, не в силах повторить ее на той же невероятной высоте, спустился на октаву ниже, и насмешливый вызов, которому аккомпанировал рокот извергающихся вулканов, волной прокатился по толпе.

Внезапно Хельву потряс беззвучный толчок страшной силы. Все в ней будто перевернулось, беспорядочные обрывки образов соединились в единое целое. Она увидела мрачную камеру, тускло освещенную красноватым отблеском пламени, и в ней – Киру! Перейдя на ночное зрение, Хельва смогла как следует разглядеть помещение и тотчас заметила ее жуткого обитателя.

На черной базальтовой плите, приподнятой над полом, покоились разложившиеся останки того, кто некогда был человеком. Обнажившиеся зубы белели в зловещей пародии на улыбку. Шейные сухожилия натянулись, как струны. Хрящ гортани уходил под ворот нетронутого тлением пилотского комбинезона. Руки, сложенные на раздавленной смертельным ударом груди, соединяли отросшие после смерти ногти. Мертвый напарник 732 торжественно возлежал на траурном возвышении, будто выставленный для последнего прощания.

Хельва увидела его через Кирину клипсу… наконец-то!

Вдруг камеру заполнил тоскливый рыдающий звук. Монотонный и бессмысленный, он, казалось, исходил отовсюду – из стен, пола, потолка. Это обезумевший от горя «мозг», заточенный в неразрушимую титановую капсулу, разомкнув все контуры, забыв обо всем на свете, предавался неизбывной скорби.

До передела убавив звук, Хельва чуть слышно шепнула Кире:

– Это беглый семь-три-два. Он совсем обезумел. Придется его уничтожить.

Зная о том, что ей предстоит сделать, Хельва предпочитала думать о 732 как о безымянном корабле, а не женщине, которой когда-то был этот несчастный «мозг».

Кира вздрогнула, но ничего не ответила.

На какую-то страшную долю секунды Хельва задумалась: а вдруг Кира включила связь случайно? Вдруг она по-прежнему находится во власти непобедимого желания умереть? Удалось ли рожденному Хельвой Дилану едкой издевкой развеять наваждение, влекущее девушку к самоубийству? Сумела ли Хельва вырвать свою напарницу из опасного забытья? Отключающий код окажется бесполезным, если «мускул» Хельвы не поможет ей обезвредить безумный «мозг».

Кира медленно приблизилась к возвышению, на котором покоился ужасный труп. Рыдания стали громче, постепенно в бормотании 732 уже можно было разобрать отдельные слова:

– Он ушел. Тот, Кто Повелевает, ушел, – заунывно причитала 732, и толпа подхватила ее слова с такой же готовностью, как и Дилан Хельвы. – Он ушел, мой Сибер, ушел навеки…

Нет, только не это! Хельва почувствовала, как ее душу наполняет тоскливая безысходность.

В этот миг на фоне причитаний 732 послышался чей-то посторонний голос:

– Знаешь, Лия, этот карлик не так уж безобиден. – Он звучал так гнусаво и неразборчиво, что с трудом можно было узнать отдельные слова. – Я ничуть не удивлюсь…

Да это же