Зло во мне - Джеральд Бром

Руби знала, куда это ведёт – туда же, куда всегда, когда мать совершала ошибку или её разоблачали. Внезапно разговор становился о чём-то другом, о чём угодно другом.

– Эдуардо, может быть, не идеален, – продолжала мать. – Но по крайней мере, он старается. Теперь мне нужно, чтобы ты делала то же самое. Честно, тебя убьёт, если ты будешь мила с ним время от времени?

Новая волна ненависти расцвела, и взгляд Руби упал на ручную лопатку возле её ног, она увидела, как поднимает её и вонзает прямо в лицо матери. Нет! – подумала Руби, борясь за контроль.

– И ещё кое-что. – Мать ткнула ключами в Руби. – Тебе лучше остыть насчёт Хьюго. Он, правда, расстроен, что расстраивает его отца, что расстраивает меня. – Мать повернулась и направилась к своей машине, говоря через плечо на ходу. – Может, тебе и не нравится Эдуардо, но он, пожалуй, лучшее, что случилось со мной за долгое время, и… и… я не позволю тебе это испортить. Ты слышишь меня?

Руби слышала, каждое слово посылало новую волну ненависти, горящей в её груди. Она поняла, что маленькая лопатка, та, с зазубренным ржавым лезвием, находится у неё в руке. Она даже не помнила, как её подняла. Она крепко сжала её, её запястье подёргивалось.

Мать дошла до машины и остановилась. Она долго стояла там, качая головой, затем медленно обернулась. Она посмотрела на Руби, и её лицо смягчилось. Она издала долгий вздох и подошла обратно.

– Руби, дорогая. Я не хотела быть такой резкой. Я знаю, ты сейчас многое переживаешь. Но мы все переживаем. Знаешь, этой семье просто нужно сделать что-то весёлое вместе для разнообразия. Может быть, сегодня вечером, когда я вернусь, мы можем подумать вместе… посмотрим, что мы придумаем. Дурацкий гольф и пицца мне нравятся.

Руби собиралась сказать ей, что предпочла бы выпить блевотину, когда мать обняла её, обняла крепко и сильно.

– Я люблю тебя, Руби.

Мать отпустила её и вернулась к машине.

Руби наблюдала, как мать уезжает, снова посмотрела на лопатку в руке, затем на кольцо, поняв, что задыхается.

– Чёрт! – закричала она и швырнула лопатку в кусты.

Руби вошла внутрь, сбежала по ступенькам и бросилась в свою комнату; она намеревалась убраться отсюда до того, как появится Эдуардо или копы, убраться отсюда, прежде чем она кого-нибудь убьёт. Она понятия не имела, куда идёт, и даже как туда доберётся, ей было невозможно сосредоточиться, её разум был бурей замешательства, единственное, что казалось ясным, это то, что ей нужно уйти.

Она вытащила старую косметичку из-за прикроватной тумбочки. Она была набита двадцатками – наличными, которые Пэм платила ей за последний год, деньгами, которые должны были пойти на покупку ей машины.

Чёрт возьми, Тина, что бы я ни сделала, чтобы ты была здесь со мной прямо сейчас. Кто-то, на кого я могла бы рассчитывать. По-настоящему рассчитывать. Господи, если бы я могла только забрать те ужасные вещи, которые я тебе сказала.

Она засунула кошелёк в свою сумку, затем выкопала старый армейский вещмешок своего отца из шкафа. Она бросила туда сумку и начала запихивать брюки и рубашки, не заботясь о том, чистые они или нет. Она открыла ящик для нижнего белья и начала бросать туда лифчики и трусики. Она схватила ещё одну горсть белья, и тут её колени подогнулись, и она тяжело села на кровать.

– Боже, – прошептала она. – Я действительно собиралась убить её? Свою собственную мать? – Она покачала головой. – Нет… ни за что.

Но она знала, что если бы мать не ушла тогда, то было бы неизвестно, потому что мистер Розенфельд вложил убийство в её сердце, она чувствовала ярость с каждым ударом.

– Блять! – закричала она, затем уткнулась лицом в горсть белья, крича в них.

– Это как-то странно, – сказал кто-то.

Хьюго прислонился к дверному косяку её комнаты, на его прыщавом лице была довольная ухмылка.

– Думал, я слышал, как ты зашла, – сказал он, уставившись на бельё в её руке.

Ненависть забурлила, казалось, почти зарычала внутри Руби. Она запихнула своё бельё в сумку.

– Ты… должен… уйти, – прошипела она, едва выдавливая слова.

– Уйду. Но сначала мне нужен снимок твоей бобровой щёлки.

Он сказал это так небрежно, что Руби потребовалось мгновение, чтобы осознать, но она по-настоящему поняла, только когда он постучал по камере-полароиду, висящей у него на шее.

Руки Руби начали дрожать.

– Один снимок твоей манды, и я обещаю, что оставлю тебя в покое. Что скажешь?

Она вцепилась в кровать; жар, ярость, они овладели ею. Если бы она не держалась за матрас изо всех сил, она не сомневалась бы, что разобьёт морду этому маленькому засранцу. Она скрипела зубами, пока её щёки начинали гореть, пока хор начинал петь свою сладкую песню.

– Отпусти, Руби, – прошептал голос. – Пришло время заставить их заплатить, заставить их всех заплатить.

– Послушай, – продолжал Хьюго. – Я всё продумал. Это последняя неделя твоего испытательного срока. Верно? Пока ничего не произойдёт, например, ты меня не побьёшь, то ты свободная птица, как в той песне Skynyrd. Но… но, если бы ты, что? Порезала меня? – Коварная улыбка расползлась по его лицу, когда он вытащил кухонный нож из заднего кармана и поднял его. – Скажем, полоснула меня по руке. Можешь представить? Один маленький надрез, это всё, что потребуется. Знаешь, просто чтобы пошла кровь, а потом я кричу, что ты пыталась меня убить. Я имею в виду, чёрт, они бы запихнули тебя обратно в эту психушку в один миг. Тут двух мнений быть не может. Я имею в виду, я прав, или я прав? Потому что тебе всё равно никто не верит, не в этом доме.

Руби уставилась на его самодовольное личико, и хор начал выть.

– Предайся, – промурлыкал голос, другое. – Давай повеселимся.

Руби глубоко вдохнула воздух, пока ярость кипела, посылая лихорадочный озноб вверх и вниз по её позвоночнику, используя каждую унцию своей воли, чтобы не отпускать матрас, не сдаваться, зная, что если она это сделает, пути назад не будет, потому что единственное, что было у неё на уме, это убийство.

Затем раздался грохот грузовика, въезжающего на подъездную дорожку.

– Ой-ой, – сказал Хьюго. – Тебе нужно быстро решить. Папа дома. Одно маленькое фото твоей щёлки, или я истекающий кровью и кричащий во всё горло о кровавом убийстве. – Он приставил лезвие к верхней части своего предплечья. – Что это будет?

Вот тогда она и заметила, что у него эрекция. Даже сквозь жар, ярость и песню она видела, что этот маленький