Личный менеджер Кощея 1 - Мария Доброхотова

Коль вползёт сюда змея,

Ослеплю я ей глаза”.

Гребень легко входил в густые волосы и с тихим шорохом скользил по ним: ших — ших — ших… Огонь в камине медленно угасал, как будто и огнеящерку усыпляла жутковатая древняя колыбельная.

“Ой ты, лисонька лиса,

Ой, да речь твоя сладка,

Коль усну я крепким сном,

Ты не съешь меня потом?

Ой, детинушка моя,

Закрывай скорей глаза,

Кто уснул смертельным сном,

Не тревожится потом”.

С последним словом Дуня опустила руки, но я едва ли это заметила. Мной овладело странное сонное оцепенение. От усталости ли, от древней ли колдовской колыбельной, но я начала клевать носом и покорно позволила уложить себя на холодные шёлковые простыни, укрыть одеялом, на котором цвели тёмно-зелёные папоротники. Последнее, что я помню, как Дуня шлёпнула по камину: “Погасни уже, окаянный”, — а меня накрыл глубокий темный сон…

Который оборвался самым болезненным и обидным образом.

Я рухнула на ледяной пол, ударившись локтем и бедром. Застонала, перевернувшись на спину. В комнате стояла темнота, словно… Леший в глаза плюнул, иначе и не скажешь. В голове ещё дрожал туман сновидения, но он быстро таял, утекая сквозь пальцы, и я быстро забыла суть, осталось лишь тревожное послевкусие. Зато на смену снам пришли воспоминания. Сначала мне показалось, что я в своей доброй темнице с простой, но добротной кроватью и приятным теплом, что поднималось от котлов Чертовой Бабушки и согревало мою клеть, но потом я вспомнила, что перехала в каменную светлицу. Дуня ушла, погасив весь свет, и даже луна не заглядывала в окна, наглухо закрытые ставнями.

— Вот ведь нелегкая… Огнезмейка! Включи свет!

Огнезмейка не отозвалась. Я на карачках пробралась к камину по скользким холодным плитам пола, по пути пару раз приложилась лбом о каменное основание кровати и, злая и сонная, заколотила по камину:

— Эй, зажигалка старославянская! Просыпайся, матери нужен свет.

В камине зашуршало, и я увидела огнезмейку: чешуйки её вспыхнули недовольным иссиня-зеленым светом. Глаза привыкли к полутьме, и я смогла разглядеть комнату: хрустальная кровать тихонько раскачивалась на цепях, а слева, между ней и стеной, стоял, накренившись, матрас. Шелковый чехол его, похоже, ночью соскользнул с основания, одеяла и подушки также сползли, превратившись в невнятную гору. Ну, а я упала с другой стороны, скатившись на пол.

— Замечательно, — прошипела я, поднимаясь. Раздражение вмиг спалило окутавшую меня мистическую тревожность и прогнало призраки снов. Ругаясь на раскачивающуюся кровать, страдая от холода обсидиановых плит я кое-как затащила матрас на место, набросила на него постельное белье и попыталась сесть. Получилось не сразу: кровать отклонялась назад, и я раз за разом рисковала шлёпнуться прямо на пол.

— Стой же ты на месте, тупая мебель! — ругалась я.

Наконец улеглась, смяв простыню в попытках забраться. Ничего не стала расправлять, просто укрылась одеялом. Хрустальное ложе ещё некоторое время качалось, и вместе с ним раскачивался потолок, в котором отражались отблески спинки моей огнезмейки. Спала я плохо. Хотя лежала на спине, как порядочная мертвая царевна, мне постоянно казалось, что мартас снова ускользнёт и вот-вот я рухну вниз. У меня затекли члены, до зуда хотелось перевернуться, ушибленный локоть ныл, но я упорно лежала в одной позе и держала глаза закрытыми, дожидаясь рассвета, словно он должен рассеять все кошмары, как в волшебной сказке.

Однако утро мне принесло только новые страдания. Комната, которая накануне казалась драгоценной шкатулкой, на поверку обернулась настоящим проклятием. Дуня принесла мне горячий завтрак, но тяжелый каменный стул нам пришлось отодвигать вдвоём, а острые грани его впивались в мои несчастные бедра даже сквозь плотную ткань сарафана. Открыть сундук мы так и не смогли — крышка оказалась слишком тяжелой, поэтому одежду и мыло Дуня принесла откуда-то снаружи. Я отправилась умываться, но и с этим простым дело не справилась. Стоило мне взять в руки кувшин, как раздался тихий треск, а потом стеклянная ручка отломилась от пузатого бока. Она осталась в руке, а сам кувшин рухнул на пол, разлетевшись на сотни осколков. Два литра колодезной воды расплескались по полу, а я осталась хватать ртом воздух в сарафане, юбка которого намокла и стала тяжелой от воды.

Глава 10. Войлок — всему голова

Ножницы у Дуни были необычные: большие, бронзовые, украшенные тонкой резьбой с веточками, ягодами и черепами. Конструкция у них была не привычная мне, шарнирная, а пружинная; ножницы напоминали маленькие гильотины, которыми мы кромсали листы войлока. Остро наточенные лезвия легко расправлялись с плотным материалом, и работа шла споро и весело.

— Мороки ваши гонца сегодня прислали. Говорит, готова смола ваша, — сказала Дуня, откладывая в сторону очередной войлочный квадрат. Мы сидели на полу, подоткнув сарафаны на манер шаровар, в окружении ткани, мотков нитей, ножниц и гроздей. Работа шла полным ходом.

Я не могла скрыть довольной улыбки.

— Ай, мороки, ай молодцы! — от души похвалила я.

— Только дюже они страшные, Василиса Петровна, — продолжила Дуня вполголоса. — Моя б воля, вовек в подвалы эти тёмные не пошла.

Я пожала плечами.

— Нормальные ребята. Необразованные, диковатые, дисциплины никакой, но если с ними поработать, то они могут быть вполне цивилизованными, — я заметила, что моя помощница скривилась, поджала губы, но молчит. — Ну давай, говори уже.

Дуня коротко поклонилась:

— С позволения вашего, Василиса Петровна, только мороки — духи злые, гнилые до нутра своего поганого, и дел с ними вести не должно. Вот послушайте, бают у нас, что жила в стародавние времена девица-пряха красоты несказаной. Звали её Нестешка. И руки у ней золотыми были: что ни сошьёт, всё в диковинку, что ни вышьет, все заглядение. Повадился вокруг её хатки морок Глупомор околачиваться. То в щелочку подсмотрит, то в оконце заглянет, а девица знай себе поёт песни обережные да шьёт. А всяк знает, что морокам от уменья чужого тошно, а что красивое увидят, так испоганить хотят. Вот и Глупомор злобой исходил, на рукоделие Нестешки глядючи, и всё мечтал его украсть да изничтожить. В первый раз Нестешка отвернулась, так утащил у неё через оконце Глупомор веретено. Девица повернулась, глядь! А веретена и нету. Расстроилась Нестеша, да только свекруха на выручку пришла, дала старое веретено, но всё ещё годное. Разозлился Глупомор, посерел весь, — Дуня рассказывала неспешно, нараспев растягивая гласные, а руки её ловко-преловко расправлялись с войлочными квадратами, как сама Нестеша из сказки. В камине урчала огнезмейка, расправляясь с бесполезными обрезками. — В следующий раз