Личный менеджер Кощея 1 - Мария Доброхотова

промежуточное помещение, где стояла охрана — два небольших каменных голема с потухшими глазами. За ними — большая светлая горница со сводчатыми расписными потолками, поддерживаемыми колоннами. Через большие стрельчатые окна лился дневной свет, под окнами стояли добротные деревянные лавки, а рядом с ними — прялки и пяльца, как будто женская половина терема когда-то была жилой, и здесь могли работать девушки, хором напевая народные песни. Ещё несколько сквозный комнат, и мы вышли к лестнице. Я помнила, что по ней можно было спуститься глубоко, ниже первого этажа, и попасть в темницы, но стоило мне попытаться это сделать, как умертвие неожиданно резко повернулось, и глаза его вспыхнули зловещим зелёным в полутьме.

— Ясно-ясно, иду за тобой, — вздохнула я, мысленно поставив новую задачу: изучить путь к темницам.

Теперь мы были в Кощеевой части терема, и я не могла отделаться от волнения. Я ступила на территорию, закрытую от большинства пленниц, в мир нашего пугающего пленителя. Здесь комнаты так же выстраивались в анфиладу, были просторными и мрачными, богато украшенными резьбой и росписью. По колоннам вились резные лозы, свисали гроздья смородины, по сводчатому потолку мчались три всадника: белый, красный и черный — День, Солнце и Ночь. В другой комнате неизвестный художник изобразил смену времен года. Позже я узнаю, что весну нёс с собой Ярило, лето — Даждьбог с львиной головой, осень — седобородый Сварог, а зиму — прекрасная и пугающая Морана. Печали отступили, стали далёкими и бледными по сравнению с величием культуры, что разворачивалась передо мной. В моём двадцать первом веке большая часть её была утеряна, восстановлена по обрывкам мифов, её переврали, додумали и переиначили, а теперь я могла прикоснуться с истокам, к самой истине, и от масштаба и величия её захватывало дух. Умертвие знай себе плелось по залам, безразлично уставившись вперёд, а мне хотелось задержаться у каждой фрески, у каждого идола.

— Ты такой же бесчувственный, как и твой хозяин! — заявила я, когда зомби снова зло посмотрело на меня горящими глазами. Впрочем, ему и моя досада была безразлична.

В одном из залов я увидела невысокого морока в длинном кафтане. В руках у него была дымящаяся кружка с неизвестным напитком, а в глазах — вселенская усталость.

— Доброе утро, — вежливо поприветствовала я.

— Доброе, — хмыкнул он. — Какое ж оно доброе? Я им сотню раз говорил: я уставщик волшебных вещей! А они мне — зашей скатерть-самобранку, почини сапоги-скороходы. А я не сапожник, я вязи творю! Уйду в лес. К лешему…

Покачал головой и пошёл дальше, и мы оба, два незнакомца в Кощеевом зале, понимали, что он пойдёт и зашьёт, и починит, потому что никому не объяснишь, что программист не ремонтирует микроволновки, а уставщик не латает ковры-самолёты.

Так мы дошли до высокой дубовой двери, сплошь покрытой искусной резьбой. На ней бежали, летели, извивались невиданные звери, а на самом верху две птицы Сирин с печальными девичьими лицами протягивали друг к другу крылья. Охраняли эти двери совершенно новые в суровости своей стражники: два каменных идола с хмурыми грубо отесанными лицами. Они стояли, недвижимые, шлемами подпирали потолок, а в руках сжимали исполинские бердыши, и на бритвенно острых лезвиях плясали отблески колдовского огня. При нашем появлении стражи даже не дрогнули, но почему-то я не сомневалась, что стоит нарушить правила, как тут же останешься без чего-нибудь важного. Например, без головы.

Умертвие подняло руку и толкнуло дверь, да так и замерло на пороге. Я заглянула внутрь, Кощея не увидела, поэтому спросила:

— Мне можно войти? — и не дождавшись ответа, добавила: — Я вхожу.

Умертвие осталось безучастным, не бросилось на меня, даже глазами не сверкнуло, поэтому я осторожно, готовая в любой момент уклоняться от бердыша и немытых лап нечисти, шагнула в комнату… И ничего не произошло. Никто на меня не напал, на куски не порубил и даже не порычал для приличия, поэтому я решила, что разрешение получено.

Кабинет — именно так я определила это помещение — оказался не пещерой чародея, а скорее кельей архивариуса-аскета. Воздух был холоден, неподвижен и пах пылью, камнем и сладковатым дымком ладана, что тлел в жаровне. Высокие стрельчатые окна, похожие на бойницы, не пропускали солнечного света — лишь тусклое, безликое сияние, в котором кружились пылинки.

— Кощей? — неуверенно протянула я. Ответа не последовало.

Я пошла дальше. Вдоль стен тянулись грубые каменные стеллажи, уходя в сумрак под потолком. Они ломились под тяжестью знания: потёртые кожаные свитки соседствовали с глиняными табличками, испещрёнными клинописью; футляры из бамбука и рисовой бумаги лежали на полках рядом с толстыми фолиантами в кованых переплётах. Ни одного волшебного шара, ни летающей метлы, ни назидательного черепа с укоризненным взглядом пустых глазниц. Только тихий, безмолвный архив указов, отчётов и летописей, собранных за тысячелетия.

В центре стоял тяжёлый стол, вытесанный из цельной плиты тёмного базальта. Его поверхность была идеально гладкой и пустой, если не считать одного предмета. На изящной серебряной подставке лежало небольшое блюдечко. По его краю, словно живое, бесшумно каталось золотое яблочко. Оно не останавливалось, не срывалось вниз, описывая бесконечный, гипнотический круг. В центре поверхность блюдца дрожала, являя мне образ мужчины в длинном кафтане с драгоценными пуговицами. Лицо его с густой недлинной бородой было задумчиво, голову венчала шапка, отороченная мехом, украшенная драгоценными камнями и золотым навершием. Передо мной был явно царь. Он поднял руку ко лбу, и в прорези длинного рукава я увидела нижнюю красную рубаху, тонкую и богатую.

Наблюдать за неизвестным царём мне быстро наскучило, намного больше меня удивило само яблочко, что словно намагниченное каталось по тарелочке. Я обошла сказочный девайс со всех сторон, ожидая увидеть крепление или иное приспособление, но ничего подобного не нашла, а поэтому уважительно присвистнула.

— Нравится?

Голос раздался внезапно. Я подпрыгнула и убрала руку за спину, ту самую, которой хотела потрогать яблоко, чтобы проверить, а не слетит ли оно. В кабинет вошёл Кощей, держа в руках берестяные грамоты, и аккуратно сложил их на одну из полок. В то утро он отказался от пышных одежд, развевающихся плащей и вышивки, на нем была простая черная рубаха и черные же штаны, только проклятые высокие сапоги оставались на месте, отбивая по полу каждый шаг. Волосы Кощей тоже забрал наверх в небрежный узел, перехваченный лентой, и освободил заостренные уши. Он выглядел строго, но как-то по домашнему, и только сапоги выбивались и приковывали к себе взгляд снова и снова.

— Занятная вещица, — я пожала плечами. — Зачем ты хотел видеть? Если честно,