Воздушная кавалерия. Том 2 - Джек из тени

же спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Вместо банды из пяти-шести дезертиров мы столкнулись с хорошо вооруженным и подготовленным отрядом наемников численностью не менее двадцати человек. Они устроили профессиональную засаду в тактически невыгодном для нас месте.

— Врешь! — заорал он. — Ты просто трус и бездарь! Не смог справиться с оборванцами и теперь ищешь оправдания!

— Я действовал согласно обстановке, — мой голос стал еще холоднее, превращаясь в лед. — И, в отличие от вас, я был там. Я принял бой, выполнил задачу и вывел людей. Потери, к сожалению, неизбежны, когда командира роты больше заботит блеск собственных сапог, чем жизни его солдат.

Это был удар под дых, прямое, неприкрытое оскорбление. Орлов побледнел, потом побагровел. Его рука дернулась к эфесу парадной сабли.

— Да я тебя…

Но он не успел, Матвеев, стоявший за моей спиной, сделал полшага вперед. Всего полшага. Он ничего не сказал, просто встал рядом со мной, огромный, мрачный, как скала. И за ним, как один, шагнул весь взвод. Они окружили меня плотным, молчаливым кольцом. Тридцать грязных, уставших, но готовых убивать прямо здесь и сейчас мужиков. Они смотрели на Орлова без страха, с тихой, ледяной ненавистью.

Капитан осекся. Он мог отдать меня под трибунал. Но он не мог отдать приказ стрелять в целый взвод, который только что вернулся с победой. Он понял, что потерял контроль, его оружие, власть и происхождение, оказалось бесполезным против этого молчаливого, звериного единства.

— Что здесь происходит?

Голос полковника Арсеньева не был громким, но он мгновенно разрезал напряженную тишину. Командир батальона стоял на крыльце штаба, он появился бесшумно, как призрак. Его лицо, как всегда, было смертельно уставшим, но в глазах горел холодный, пронзительный огонь.

— Господин полковник! — засуетился Орлов, мгновенно меняя тон. — Этот выскочка… он провалил задание, потерял человека, и еще смеет мне дерзить!

Арсеньев даже не посмотрел на него. Его взгляд был прикован ко мне, к моему взводу, к гробу.

— Поручик Строганов, ваш доклад.

— Третий взвод попал в засаду, господин полковник, — четко, по-военному доложил я. — Вступил в бой с превосходящими силами противника. Враг уничтожен, наши потери: один убитый, пятеро раненых. Задача выполнена, подробный рапорт будет готов через час.

Арсеньев молча слушал. Затем перевел взгляд на Орлова.

— Капитан, вы докладывали мне о «мелкой банде дезертиров».

— Так точно… Видимо, разведка ошиблась… — пролепетал Орлов, начиная понимать, что лед под его ногами трещит.

— Разведка не ошиблась, капитан, — голос Арсеньева стал жестким, как сталь. — Ошиблись вы, когда решили, что можете безнаказанно отправлять людей на смерть ради сведения личных счетов.

Он достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Это был официальный бланк с печатью.

— Полчаса назад я получил шифрограмму со сборного пункта жандармерии, — сказал он, и его голос загремел над плацем. — Я зачитаю. «Командиру инженерно-штурмового батальона. Выражаю благодарность командиру третьего взвода поручику Строганову и вверенному ему личному составу за проявленное мужество и высочайший профессионализм при ликвидации особо опасной группы контрабандистов в секторе Гамма-три. Благодаря смелым и решительным действиям поручика Строганова была пресечена деятельность преступной сети, терроризировавшей регион. Взвод поручика Строганова представлен к правительственным наградам. Лично вам, господин полковник, объявляю благодарность за подготовку таких офицеров. Майор Корпуса Жандармов Бельский».

На плацу воцарилась гробовая тишина. Было слышно только, как ветер треплет флаг на флагштоке. Лицо Орлова превратилось в белую, безжизненную маску. Это был полный, сокрушительный, публичный разгром.

Арсеньев аккуратно сложил бумагу и убрал ее в карман.

— Капитан Орлов, — его голос был тихим, но от этого еще более страшным. — Ко мне в кабинет. Немедленно.

Он развернулся и, не сказав больше ни слова, ушел в штаб. Орлов, спотыкаясь, как пьяный, поплелся за ним.

Я остался стоять посреди плаца. Вокруг меня стояли мои люди, сегодня они родились заново. И я родился вместе с ними, как их командир.

Мы вернулись в казарму, не строем, а разрозненной, шаркающей толпой. Тишина, повисшая на плацу после ухода полковника, последовала за нами, заполнив помещение, как густой, удушливый дым. Она была тяжелее, чем грохот боя. В ней смешалось все: опустошение от потери, горький триумф от публичной победы над Орловым и глухое, звенящее недоумение. Мир перевернулся, и никто не знал, как теперь жить в этом новом, перевернутом мире.

Бойцы молча разошлись по своим койкам. Движения были медленными, автоматическими. Они снимали с себя броню, ставшую за сутки второй кожей, отстегивали подсумки, ставили карабины в пирамиду. Никто не разговаривал, каждый был погружен в свои мысли, переваривая то, что случилось. Смерть рядового Кузнецова, парня, который еще вчера травил анекдоты, висела в воздухе невидимым саваном. Я сел на свою койку, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет от напряжения. Адреналин отступил, оставив после себя свинцовую усталость и тупую боль в фальшивой ране.

— Командир, вы потеряли около ста миллилитров крови, — заботливо доложила Алиса. Ее анимированная мордочка в углу моего интерфейса теперь была в образе медсестры с крошечным шприцем. — Уровень истощения энергетических резервов семьдесят два процента. Рекомендую немедленно принять пищу с высоким содержанием углеводов и белков. И поспать, вы похожи на выжатый лимон, который потом еще и переехали паровым катком.

«Спасибо за комплимент, ушастая», — мысленно огрызнулся я, но понимал, что она права.

Я обвел взглядом казарму. Они смотрели на меня украдкой, как на какое-то непонятное, опасное, но при этом единственное спасительное явление. Я был их командиром. Тот, кто вывел их из ада и публично растоптал их главного мучителя. Но я все еще был для них чужим. Загадкой.

И тут мой взгляд зацепился за одну фигуру. В самом дальнем, темном углу, сгорбившись на своей койке, сидел рядовой Синицын. Тот самый веснушчатый парень, которому я спас ногу. Он сидел спиной ко всем, его плечи мелко подрагивали. Он не плакал, он просто смотрел на то, что держал в руках.

Это был его личный коммуникатор. Дешевая, гражданская модель, которую ему, видимо, разрешили оставить. После падения в ущелье аппарат не включался. Корпус из бакелита треснул, но экран, к счастью, был цел. Он держал в руках не просто сломанный прибор. Он держал в руках свою единственную оборванную ниточку, связывавшую его с домом, с прошлой, нормальной жизнью. Он снова и снова пытался нажать на кнопку включения, но мертвый аппарат не отвечал. И в этом безнадежном, повторяющемся движении было столько