Воздушная кавалерия. Том 2 - Джек из тени

Я молча поднялся. Скрип моей койки заставил несколько голов повернуться в мою сторону. Я проигнорировал их взгляды. Медленно, опираясь на трость, я пошел через всю казарму к его углу. Мои шаги гулко отдавались в наступившей тишине. Все разговоры стихли. Все смотрели мне в спину, гадая, что я собираюсь делать. Устроить разнос за порчу казенного имущества? Прочитать лекцию о стойкости?

Синицын так погрузился в свое горе, что не заметил, как я подошел и встал за его спиной. Он вздрогнул, только когда моя тень упала на него. Он испуганно обернулся, его глаза были красными и опухшими. Увидев меня, он вскочил, пытаясь вытянуться по стойке «смирно», и чуть не упал, забыв про раненую ногу. Коммуникатор со стуком упал на пол.

— Вольно, боец, — мой голос прозвучал тише, чем обычно.

Он замер, глядя на меня со смесью страха и благоговения.

— Дай сюда, — сказал я, кивнув на аппарат.

Он не понял.

— Что, ваше… господин поручик?

— То, что ты сломал. Давай сюда.

Он неуверенно нагнулся, его лицо скривилось от боли в ноге, и поднял с пола свой коммуникатор. С сомнением, словно боясь, что я сейчас выкину его в окно, он протянул его мне на дрожащей ладони. Я молча взял аппарат. На вид — ничего смертельного. Скорее всего, от удара отошел какой-нибудь контакт.

Я не стал ничего говорить. Просто развернулся, подошел к пустому столу в центре казармы, сел на табурет и положил перед собой аппарат. В казарме стояла мертвая тишина. Все тридцать пар глаз были прикованы ко мне.

— Алиса, диагностика, — мысленно приказал я.

— Удар пришелся на боковую грань. Сместился разъем питания аккумулятора, почти выскочив из паза. Оборван один контакт на шлейфе питания экрана. Элементарная поломка, но требует тонкой работы. Для местных «мастеров», это смертный приговор, — ее голос был деловит, как у хирурга над операционным столом.

«Значит, покажем класс».

Я расстегнул на поясе небольшой кожаный подсумок, который всегда носил с собой, и выложил на стол его содержимое. Это был мой личный инженерный набор, собранный по тому же принципу, как там, в прошлой жизни. Набор точных отверток, пинцеты, маленькие пассатижи, лупа с подсветкой и несколько катушек с тончайшей проволокой. Для солдат, привыкших к кувалде и зубилу, этот набор выглядел как инструменты ювелира.

Солдаты, наблюдавшие за мной, затаили дыхание. Они не понимали, что видят, но чувствовали, что сейчас будет происходить что-то необычное.

И я начал работать. Мои руки с помощью Консоли двигались с уверенной точностью. Я подцепил крошечным лезвием защелки на корпусе, и он со щелчком открылся, обнажив внутренности.

— Видишь? — я повернул аппарат так, чтобы Синицын, подошедший ближе, мог видеть. — Вот разъем аккумулятора. Он почти выскочил от удара.

Я аккуратно, кончиком пинцета, поставил разъем на место до характерного щелчка. Затем, надев на голову лупу, склонился над платой.

— А вот и вторая проблема. Видишь, тоненькая дорожка, как волосок? Оборвалась.

Я взял в руки инструмент, похожий на авторучку, мой портативный паяльник. Нажал на кнопку, и его тончайшее жало мгновенно раскалилось. Капля олова, и оборванный контакт был восстановлен. Все это я делал не спеша, с комментариями, превращая ремонт в наглядный урок. Это была демонстрация не силы и власти. Демонстрация совершенно иного вида могущества знаний и умений. И мое оружие не только карабин, но и интеллект.

Пятнадцать минут, ровно столько мне понадобилось. Когда я закончил, то аккуратно собрал корпус, защелкнув все крепления. Трещина на боку осталась, но я ее укрепил изнутри. Я поднял аппарат, и в полной тишине нажал на кнопку включения.

Экран на мгновение моргнул, а затем на нем вспыхнула заставка. А следом появилась фотография. Молодая, улыбающаяся девушка с двумя русыми косичками и маленький мальчик, обнимающий ее за шею. Жена и сын Синицына.

Я встал, подошел к застывшему, как соляной столб, рядовому и молча вложил работающий коммуникатор ему в руку.

Он смотрел то на экран, то на меня. Его губы дрожали. Он хотел что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный, похожий на всхлип, звук.

— Спасибо… — наконец прошептал он, и по его грязной щеке скатилась слеза.

Я ничего не ответил. Просто положил ему руку на плечо, слегка сжал и пошел к своей койке.

* * *

Я вернулся в казарму, и меня встретила тишина. Но это была уже не та тяжелая, давящая тишина скорби, что висела в воздухе утром. Это была тишина работающего механизма. Бойцы, разбившись на группы, молча, но сосредоточенно, занимались снаряжением. Кто-то латал пробитую пулей флягу, кто-то подгонял ремни на бронежилете. Они были вместе, но каждый был один на один со своими призраками.

Мой маленький спектакль с починкой коммуникатора не прошел даром. Я чувствовал это по тому, как изменились их взгляды. Теперь, когда я проходил мимо, они не просто смотрели с уважением или страхом. В их глазах появилось что-то новое — ожидание. Они ждали от меня следующего чуда, следующего решения, которое сделает их жизнь хоть немного лучше, хоть немного безопаснее. Я стал для них не просто командиром, а ходячим решением проблем. И это было одновременно и лестно, и чертовски обременительно.

Проблемы не заставили себя ждать. Дверь скрипнула, и в казарму, тяжело ступая, вошел сержант Матвеев. Он только что вернулся из лазарета, где навещал раненых. Его гранитное лицо было еще мрачнее обычного. Он прошел мимо бойцов, которые провожали его молчаливыми, сочувствующими взглядами, и направился прямо ко мне.

— Господин поручик, — его голос был хриплым и глухим, как удар по мешку с песком. — У ребят беда с обувкой. После марша по лесу и боя у половины сапоги каши просят, подошвы отваливаются. У Ворона вообще один сапог развалился, когда его тащили. В таком на боевые не пойдешь. Ноги в кровь сотрут до костей еще на подходе.

Он говорил, глядя не на меня, а куда-то мне за плечо, словно ему было стыдно просить. Ветеран, прошедший огонь и воду, вынужден выпрашивать для своих людей элементарные вещи.

— Понял, сержант, — кивнул я. — Проблема ясна. Решение?

— Решение одно, на склад к интенданту, к лейтенанту Галкину. У него должны быть новые. Я сейчас схожу, попробую выбить.

В его голосе было столько безнадеги, что я понял: он не верит в успех этого предприятия. Но долг есть долг, он развернулся и, не сказав