Его странное сиятельство. Голоса под кожей - Андрей Евгеньевич Фролов

– Тут снова про Буревестника. И ремарка о необходимости скорой встречи и определенных окончательных разъяснений, дать которые сможет только… Имя сознательно вымарано, – он беззвучно зашевелил губами, палец двинулся по строчкам, причем от конца к началу страницы. – Не побоюсь выдать желаемое за действительное, но мне кажется, что таинственный Буревестник – женщина.

Илья комментировать не стал. Отодвинулся вместе со стулом, насколько позволяло пространство; один за другим потянул ящики стола. Вынул – почтительно и бережно – увесистый фотографический альбом; так же осторожно пролистал.

С вклеенных карточек взглянули молодые графья, неугомонные улыбчивые мальчишки в смешных одежках. Через пару страниц они превратились в молодых людей, еще ничего не знавших ни о мертворожденных наследниках, ни о кровавых морских схватках, ни о том, что младший даже не сумеет посетить похороны старшего…

Нависший над столом Протасов закрыл дневник, но альбома не требовал – смотрел сверху вниз, будто не решался помешать таинству. Поджал губу.

– Мы точно уверены, что переговорить с Павлом сейчас возможности нет? Даже с Павлом того времени, пока он посещал приложения и еще не утратил… верования…

– Увы, Андрей Константинович, это невозможно, и я доверяю господину Чхве в его личных поисках, – с легким вздохом ответил Илья, взгляда при этом не поднимая. – Потому что – и вам стÓит это вспомнить, – всяческое приложение имеет и обратную силу, для этого достаточно пройти несложную процедуру экстракции, во время которой расторгается менталистический договор с Даром и его машинами. И я предположу, что необъяснимое пока намеренье Павла Константиновича предельно дистанцироваться от некрофамилианства вряд ли предполагает забывчивость в разрыве соглашений…

– Чертовски жаль.

– Пожалуй.

Харитонов снова перевернул страницу.

Обнаружил фотографии супруги Павла – графини Юлии Протасовой, очевидно грустной и сознательно неулыбчивой женщины с глубокими очерчивающими морщинами вокруг рта; совместные фото Павла и жены; затем – чуть более старинные и менее качественные – статского советника Константина Николаевича, его благоверной и родственников различной удаленности.

Закрыв альбом, Илья отложил его на свободный от пыли пятак, где еще совсем недавно лежал дневник. Откинулся на спинку стула, задумчиво дернул подтяжки большими пальцами, помотал головой.

– Как положите, могло ли случиться так, – он обвел комнатушку рукой, – чтобы граф оказался замешан в чем-то… непристойном?

Рот Протасова изогнулся, но открыто фыркнуть он себе не позволил. Покрутил тремя пальцами у виска, пожал плечами.

– Жизнеспособная теория, таких секретов попусту не устраивают… Но! Лично я пока склонен полагать, что это от полнейшего умственного смятения в свете не самых… простых взаимоотношений в семье. Знаете ли, Илья Карлович, но чем сытнее век, – теперь и Андрей обвел комнату широким жестом, указав на книги и странные настенные пометки, – тем больше в нем конспирологических и даже апокалиптических кружков и теорий. И лично мне пока все указывает – вкупе с письмом и батальным кодом замка, – что предел условной греховности Павла Константиновича состоял лишь в увлечении подобными глупостями…

– Много ли крепких телом мужчин, увлекающихся конспирологией, умирают в тридцать с небольшим?

– Ох, друг мой, боюсь, истинные цифры вас неприятно удивят… – граф осторожно отложил дневник поверх фотографического альбома. – А еще о подобном можно спросить у мертворожденных детей…

Харитонов поджал губу, но покивал – не совсем охотно, но согласно.

– Эта комната, – негромко и невесело продолжил Протасов, – все эти престраннейшие записки и пометки, пока все они сообщают мне вот о чем: если Павел и не был готов к внезапной кончине, от жизни определенно устал. А письмо, отправленное через весь свет, и оставленный на видном месте дневник – все это прощальная весточка. Послание с того света от того, кто отбросил малейшее желание после смерти лично переговорить с младшим братом.

Илья спрятал альбом в ящик стола. Осторожно порылся там еще, не обнаружив ничего примечательного. Отряхнул ладони от пыли и встал.

– Однако же предположу, – сказал он, заставив Андрея помрачнеть еще сильнее, – что недавний визит взломщиков был связан с неудачной попыткой отыскать именно эту комнату. Что приводит к грустному предположению: мы знаем о покойном графе недопустимо меньше желаемого…

Протасов раздраженно дернул плечом, снова подергал мочку уха.

– Склонен согласиться, друг мой. Главное, чтобы любопытство не сгубило кошку, так?

– Все верно, ваше сиятельство. Мы приступим к сопоставлению фактов и изучению тайного наследия вашего брата со всей возможной осторожностью. Но первым делом, с вашего позволения, нужно приготовиться к посещению ломбарда господина Шалля.

– Да-да, конечно, – чуть рассеянно ответил Протасов и первым вышел из потаенного кабинета. – Пойду понемногу одеваться…

– А я от вашего имени распоряжусь через час подготовить и запрячь семейную бричку.

– Благодарю, господин Харитонов…

Когда тот выключил свет и вернулся в официальный кабинет Павла Протасова, Андрей Константинович уже скрылся к себе.

Илья надавил на стеллажную створку, услышал глухой щелчок, вернул угол ковра на место; вернувшись к диораме, сложил и спрятал письмо в портмоне; хаотично раздвинул армейские подразделения в разные стороны и бесшумно прикрыл крышку уникальной игрушки. Провел пальцами по краю, уважительно кивнув придумке Павла Константиновича, и отправился на розыски Чхве…

…Протасов спустился в гостиную через три четверти часа, когда Арсений Гуевич с сыном уже отбыли в конюшню готовить лошадей и экипаж. Не без раздражения, конечно же, отбыли, но усомниться в словесном приказе графа кореец не осмелился.

Харитонов, уже также облаченный в неизменно кожаное походное, поднялся из кресла и протянул Андрею компактный конверт из плотной бумаги.

– Вот, ваше сиятельство, прошу взглянуть. Прибыло адресной домашней пневмопочтой. Господин Чхве хотел передать собственнолично, но в борьбе за ваше внимание я оказался чуточку убедительнее.

Граф принял конверт и вынул открытку, эффектную и красивую, усыпанную рельефными виньетками и вензелями.

– Хм… – он пригладил волосы и прочел вслух: – Графиня Варвара Алексеевна Бахметева почтительно приглашает его сиятельство графа Андрея Константиновича Протасова посетить благотворительный аукцион-аллегри. Обский проспект, дом 72, 15 апреля сего года от 19 часов.

Протасов перевернул карточку, за ней конверт, не нашел более ничего полезного.

– Вот как? – он многозначительно покосился на Илью. – Уже завтра вечером. Шустро… доставили, говорите, только что?

– Во время завтрака, – кивнул Харитонов. – Готов держать пари, мероприятие сие спешное преднамеренно оформляется для выяснения здоровья, умственного равновесия и общих финансовых возможностей его сиятельства графа Протасова. Смотрины, так сказать. Традиция.

– Соглашусь, – вздохнул Андрей, спрятал открытку в конверт, бросил на каминную полку. – Но отказаться будет дурным жестом.

– Решительно дурным.

– Выходит, выбора нет и посещение неизбежно.

– Сказал бы, что составлю вам компанию с удовольствием, – губы Ильи растянула тонкая улыбка, – но мне общество высшего света претит не меньше